Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Он склонился над плитой, со смаком вдыхая аромат от уже жарившегося на сковородке бекона.

— Ты же сама все знаешь, мама. Старина Билл[218] прослушивает нашу линию.

Она сунула ему в руки чайник.

— Ладно. Отнеси это в комнату и разлей по чашкам.

Он взял горячий чайник, перешел в гостиную и поставил его на специальную подставку. На квадратном столе, накрытом вышитой скатертью, уже лежали два столовых прибора, были приготовлены солонка, перечница и бутылочки с соусами.

Тони сел ближе к камину, где обычно сидел отец. Не вставая со стула, дотянулся до серванта и достал две чашки и два блюдца. Он снова вспомнил отца. Как тот надзирал за семейными трапезами, пуская в ход свой сленг кокни: «А ну-ка, убрать грабли на место!» — командовал он, стоило кому-то поставить на стол локти. Одного Тони не мог простить отцу — его отношения к матери. При своей привлекательной внешности он имел много женщин на стороне и частенько покупал джин для них, но не приносил домой. Тогда Тони и его брат еще промышляли тем, что ходили на рынок в Смитфилде и украдкой собирали под столами и лотками всевозможные отходы, которые можно было за несколько медяков продать на мыловаренную фабрику. Кроме того, отец не служил в армии. Но во время войны от призыва уклонились многие из уличной шпаны.

— Ты нальешь нам наконец чая или опять заснул на ходу? Если так, то лучше отправляйся обратно в кровать. — Лиллиан поставила перед ним тарелку с едой и уселась напротив. — Ладно, теперь уж я сама.

Тони взял в руку вилку, держа ее так, словно это был карандаш, и начал завтракать: яичница, бекон, колбаски, подливка из консервированных помидоров и несколько ломтиков поджаренного хлеба. Он уже набил рот, когда догадался взяться за коричневый китайский соус, — после утренней прогулки у него разыгрался зверский аппетит.

Мать подала ему чашку с чаем.

— Даже не знаю. Мы всегда звонили из дома без опаски, пока был жив твой отец, да упокоит господь его душу. Он все делал так осторожно, что Старина Билл ни о чем не догадывался.

Тони хотел ей напомнить, что при отце у них еще не установили телефон, но предпочел промолчать. Хотя не удержался от другого замечания:

— Да уж, он был таким осторожным, что умер рванью подзаборной, остался нищим. — Но зато честным малым.

— Неужели? Прямо-таки честным?

— Ты, черт побери, отлично знаешь это. И никогда не смей мне перечить, когда мы толкуем о твоем папаше.

— Мне не нравится, когда ты чертыхаешься, мамочка.

— Тогда не вынуждай меня.

Тони стал есть молча и быстро расправился с остатками. Допил чай и начал снимать упаковку с сигары.

— Еще чаю? — спросила мать, забирая чашку.

Он посмотрел на часы.

— Нет, спасибо. Мне нужно еще закончить пару дел, — он раскурил сигару и поднялся.

Она с прищуром посмотрела на него.

— Ты что-то снова затеял?

Подобные вопросы только раздражали его. Он выпустил в воздух струйку дыма.

— А зачем кому-то знать об этом?

— Что ж, ты живешь по-своему. Валяй, отправляйся на дело. Но только не лезь на рожон понапрасну, прошу тебя.

Он еще раз внимательно пригляделся к ней. Хотя она всегда ему уступала, мать оставалась очень сильной женщиной. Именно ей выпало стать главой семьи после смерти старика-отца. Она решала споры между братьями и их женами, одалживала денег у одного, чтобы дать другому, и использовала свое одобрение или осуждение как мощный инструмент в решении прочих вопросов. Мать решительно противилась неоднократным попыткам переселить ее с Куилл-стрит в уютное маленькое бунгало в окрестностях Борнмута, подозревая (и совершенно справедливо), что старый дом с его духом памяти о прошлом был важнейшим символом ее власти в семье. Когда-то она с королевским апломбом и достоинством держала нос с горбинкой и узкий подбородок, но теперь уже царствовала, но не управляла, как английские монархи, мудро и вовремя поняв, что пора передать бразды правления другим, хотя сделала это все же не без сожаления. Тони понимал: именно поэтому ей был сейчас особенно нужен он. Новый истинный король. И жить с ним под одной крышей значило оставаться приближенной к трону. Он любил ее за то, что она в нем нуждалась. Больше он никому не был до такой степени необходим.

Она тоже встала из-за стола.

— Так ты уезжаешь или нет?

— Да, уезжаю, — он поймал себя на том, что замер в глубокой задумчивости.

Потом обнял ее и на мгновение прижал к себе. Они никогда не целовали друг друга.

— Пока, мамуля.

Он захватил пальто, потрепал загривок пса и вышел из дома.

Внутри «Роллс» сильно нагрелся на солнце. Он нажал на кнопку, опускавшую стекло, прежде чем сесть на кожаное сиденье и отъехать.

Ему доставляло удовольствие вести такую машину по узким переулкам Ист-Энда. Ее бесстыдная роскошь, контрастировавшая с грязноватыми улочками и старыми неопрятными домами, словно рассказывала историю жизни Тони Кокса. Местные обитатели — домохозяйки, мальчишки, продававшие газеты, работяги и воры — видели автомобиль и говорили друг другу: «Вот катит Тони Кокс. Он сумел выбиться в большие люди».

Тони стряхнул в открытое окно пепел с кончика сигары. Он воистину преуспел, добился успеха. Свою первую машину он купил за шесть долларов, когда ему только стукнуло шестнадцать. Пустой бланк техпаспорта с печатью министерства транспорта обошелся ему на черном рынке в тридцать шиллингов. Он заполнил его фальшивыми данными и перепродал тачку за восемьдесят фунтов.

Уже скоро он стал регулярно торговать подержанными автомобилями, постепенно легализовав свой бизнес. Затем он избавился от него со всеми потрохами за пять тысяч фунтов и решил пуститься в долгосрочную аферу.

Он открыл с помощью полученных денег счет в банке, указав в качестве поручителя фамилию человека, купившего у него салон подержанных машин. Управляющему банка он назвался подлинным именем,