'Расследования Екатерины Петровской и Ко'. Компиляция. Книги 1-30 - Татьяна Юрьевна Степанова

– Вы… Вера… ты в своем уме? Ты что? Ты ненормальная! Что ты несешь? – Шубин сжал кулаки.

– Она звонила ему в тот день – Наташка Куприянова, – звонила несколько раз. И он сам звонил ей – проверьте, проверьте наш телефон в приемной! – кричала Вера Захаровна. – Какие такие дела могли быть у такого, как он, с этой пьяницей? А вот ведь были! Я сама лично все потом проверила и готова под присягой поклясться – Куприянова звонила ему перед смертью, ей что-то было нужно от него, ей всегда что-то от него было нужно! Там в памяти телефона дата и время – проверьте, во сколько он сам звонил ей в тот вечер. Заберите у него мобильный – я уверена, там тоже найдется интереснейший исходящий звонок!

– Что ты несешь, дура проклятая, замолчи! – Шубин шагнул к ней, словно пытался заставить ее заткнуться.

– Да вы посмотрите, вы только гляньте на его лицо!

– А что тут глядеть? – заполошно заорал кто-то из толпы. – Братцы, мужики, что нам глядеть-то на них? Все они, падлы, одного поля ягоды. От них все зло, от них городу нашему скоро конец! Погибель! Смерть им всем! Всех их скопом в огонь вместе с НИМ, и эту тварь, и ее мэра …!

Вопль потонул в общем реве. Шубина и Веру Захаровну схватили десятки рук, казалось, их в мгновение ока разорвут на куски. Перед Мещерским промелькнуло перекошенное лицо Шубина с выпученными глазами, со свежей ссадиной на подбородке, потом взметнулись чьи-то кулаки с зажатой в них монтировкой. Сержант Байкова снова отчаянно выстрелила пару раз в воздух, но выстрелы никого уже не испугали. Только добавили ярости. В окрестных домах зазвенели выбитые стекла. По толпе, передаваясь из рук в руки над головами, проплыла еще одна канистра с бензином. Шубина и Веру Захаровну толкнули к распростертому на земле Герману. Под ноги им полетела канистра. Шубин от толчка не удержался на ногах, упал, пытался на четвереньках отползти, спрятаться. Но каждый раз жестокими пинками его отбрасывали назад.

– Смерть им всем! Долой! Даешь огонь! – бесновался наверху в оконном проеме аккордеонист Бубенцов.

И толпа ревела, ликуя, в едином порыве, и в вопле ее не было уже ничего человеческого. Злость, боль, страх, ненависть, недовольство – все, копящееся годами, десятилетиями внутри, в толще, в гуще, в подсознании под свинцовым спудом, вырывалось наружу, как раскаленная магма, чтобы сжечь, спалить все дотла.

И теперь уже во тьме, объявшей Тихий Городок, вспыхнули сотни зажигалок в поднятых руках.

В ОГОНЬ ИХ! – громыхнуло над площадью.

И тут со стороны улицы Чекистов, рассекая толпу надвое, на площадь ворвался бронетранспортер и грузовик с ОМОНом. С бронетранспортера ударила тугая струя из установленного на нем водомета. Омоновцы прыгали из грузовика и сразу строились рядами, выдвигали вперед щиты. Толпа было попятилась, но замешательство было минутным, а потом черной орущей лавиной устремилась навстречу ОМОНу. Полетели камни, палки, осколки, железяки, все, что нашлось под рукой, – тяжелое и ранящее. И на площади закипело массовое побоище.

Мещерского затоптали бы насмерть, его спас, точнее, выдернул из свалки сержант Лузов. Чуть ли не силой запихнул в милицейский «газик». В лобовое стекло, снося «дворники», тут же ударила тугая карающая водометная струя.

Глава 35

Моторола, срок давности и «влюбленный хозе»

Ночь ушла прочь. Рассвело. Но утро не принесло с собой мира в Тихий Городок. Не добавило и ясности. На улицах дотлевали искры гражданского неповиновения. Город был словно в осаде – то тут, то там опять возникали потасовки, уже без всякого повода, в которых доставалось всем – и горожанам, и ОМОНу. Счет сожженных машин шел уже на десятки. Здания салона красоты и гостиницы были разгромлены. Пострадал и ресторан «Чайка», попавшийся «восставшим» под горячую руку. Досталось и зданию мэрии. Гипсовых львов на фасаде разбили, когда толпа пыталась прорваться внутрь. Но ОМОН встал несокрушимой стеной, и «буза» вынуждена была отступить. Но никто не собирался уступать и сдаваться на Мещанской, на улице Гражданской Войны, в Приреченском и в тупике Николая Второго. Там беспорядки продолжались до утра, и силы были примерно равны. В водомете закончилась вода, камни тоже все израсходовали, щиты погнулись, треснули забрала на омоновских шлемах, из разбитых носов текла «юшка». Потом верх наконец-то взяла усталость. Колокол церкви Василия Темного, некогда созывавший горожан на бунт против узурпатора Шемяки, замолк. Заткнулись и визгливые милицейские сирены.

Ночь ушла прочь. Битый, тертый, жженый, паленый Тихий Городок встречал солнце нового дня.

Это же самое солнце нового дня Сергей Мещерский, врачуя, нет – зализывая душевные и физические раны свои, встречал в здании мэрии, в зале для совещаний. Именно сюда были стянуты основные силы ОМОНа и рассеянной, деморализованной, но снова пытавшейся собраться в единый кулак местной милиции и прокуратуры. До здания ОВД было просто не добраться без потерь сквозь буйный, клокочущий город, поэтому все временно переместилось в мэрию.

Укрылись на втором этаже в зале для совещаний, выходившем окнами на служебный двор. Мещерского привел сюда сержант Лузов. Фактически он спас Мещерскому жизнь в той «бензиновой революции» на площади. Вера Захаровна была тоже здесь, в мэрии, под усиленной охраной. Германа Либлинга «Скорая» увезла в больницу в реанимацию. В больницу попала и Кассиопея. Фома, оправившись от нокаута, вытащил ее из гостиничного бара и среди общего хаоса и побоища на руках (как когда-то Самолетов Киру) понес в травмпункт. В результате все произошедшее на площади осталось для него за кадром. А вот еще не совсем протрезвевший Иван Самолетов был свидетелем всего и тоже прятался в мэрии, в зале для совещаний. Здесь же встрепанный, как галка, в разорванном мундире прокурор Костоглазов допрашивал (если это только можно было назвать допросом) всклокоченного, растерзанного, едва не расставшегося с жизнью в ходе массовых беспорядков мэра Всеволода Шубина.

Мещерский видел, что и сам прокурор не в себе. И не только пережитое на площади было тому виной. Костоглазов только что узнал от подчиненных, что его жену Марину Андреевну с открытым переломом руки спешно увезла «Скорая». И в голове Костоглазова это никак не укладывалось. Он помнил, что после семейного скандала на почве тех фотографий он оставил свою жену дома. Понять, как она оказалась в городской гостинице в одном номере с Германом Либлингом, было выше его сил. И спросить об этом сейчас у них обоих было невозможно. От этого в душе Костоглазова, где до этого царила растерянность,