Подарок для Императора - Алиша Михайлова
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему. Он кивнул, коротко, резко, словно голова была выточена из того же льда, что и всё вокруг.
— Понял, Ваше Величество.
Аррион отвернулся от него, как от пустого места. Его взгляд упал на меня. Весь его гнев, всё это ледяное, сокрушающее бешенство, куда-то ушло. Испарилось, оставив после себя лишь вымороженную, звенящую пустоту. Он посмотрел на меня не как на союзника, а как на инструмент. На живую точку в отчёте. В его глазах не осталось ни тени того тепла, что было там минуту назад. Только усталость и холодная констатация факта.
— Всё, — сказал он. Одно слово. Плоское, как лёд на луже. — Стража проводит. Лекаря вызовут. На сегодня свободна.
Он развернулся и пошёл прочь. Не к трону. К большому, теперь совершенно белому от льда окну. Встал спиной. И всё. Больше ни звука. Ни взгляда. Как будто меня тут и не было. Как будто того, что случилось — его смеха, его прикосновения, этой безумной, хрупкой близости — тоже не было.
Это било больнее, чем если бы он кричал. Потому что крик — это хоть что-то. А это — ничего. Чёрная дыра, в которую провалилось всё, включая мою значимость. Я была для него в эту секунду пустым местом, и это было идеальным завершением его ледяной тирады.
Виктор, всё ещё стоявший по струнке, кивнул стражам у дверей. Движение было резким, отрывистым — сброс нечеловеческого напряжения. Двое в латах шагнули вперёд, чётко обозначая коридор между собой. Дорогу в одну сторону. Из зала. Из его присутствия.
Я повернулась и пошла. Ноги были ватными, рука пульсировала тупой, назойливой болью — теперь уже не только физической. Проходя мимо Виктора, я почувствовала не холод. А тишину. Такую гробовую и полную, будто он уже мысленно заколотил крышку моего гроба и теперь только ждал, когда земля осядет. Он даже не повёл глазом. Просто смотрел в пространство где-то у меня за спиной, и на его идеально выбритой щеке играла крошечная, судорожная мышца — как последняя живая вещь на отравленной статуе.
Дверь закрылась. И вот я уже одна в длинном, пустом, остывающем коридоре. Сопровождаемая молчаливыми призраками в доспехах. С одним лишь звуком в ушах — тем самым сочным щелчком. Не от двери. От челюсти пажа.
И с одним вопросом, который теперь врос в рёбра, колол под лопаткой, бился в висках в такт пульсации в разбитой руке.
Если он такой могущественный… Если он может превратить воздух в алмазную пыль, а волю — в сокрушающее притяжение… Почему он до сих пор не выморозил этого Зарека вместе с корнями?
Тени от факелов плясали на каменных стенах, вытягиваясь в чёрные, насмешливые щели.
Почему ему нужна я?
Холодный сквозняк провёл по шее влажным пальцем. Стражники шли сзади, их дыхание было ровным и чужим.
Вопрос не уходил. Он висел в промороженном воздухе коридора, как тот самый иней на занавесях. Красивый, острый и абсолютно бесполезный против тихой гнили.
Я увидела пажа. Я почувствовала фальшь. Не магией — нутром, закаленным в драках и давке метро. Там, где его бархатная мощь спала, моё звериное чутьё орало сиреной.
Но этого не хватало. Была в этой логике дыра. Размером с целого императора, который только что показал, что может в два счёта устроить ледниковый период. И всё равно проигрывает какую-то подковёрную войну.
Я шагнула в полумрак следующего перехода, и вопрос наконец оформился в слова, которые я завтра швырну ему в лицо, если он снова посмотрит на меня, как на пустое место:
«Ладно, царь. Ты можешь заморозить мир. Но почему ты до сих пор не смог расправиться с тем, кто отравляет твой собственный дом? Что твоя магия НЕ МОЖЕТ сделать?»
А пока — тишина. Пустой коридор. И первый рабочий день, который, чёрт побери, только что закончился.
---
Дверь бесшумно закрылась за Лирой, уносившей поднос с остатками ужина. Щёлкнул замок. Гулкие шаги постепенно затихали в коридоре, растворяясь в массивной толще каменных стен, пока вовсе не исчезли, оставив после себя лишь эхо. Лекарь ушёл задолго до этого, недовольно бормоча что‑то о «неслыханном пренебрежении к исцелению».
И вот — тишина. Я осталась одна. Впервые по‑настоящему одна в этих четырёх стенах, ставших частью чужого, непознанного мира. Тишина обрушилась на комнату не сразу.
Сперва было слышно, как где-то далеко хлопнула ещё одна дверь. Потом скрипнула половица. Потом — ничего. Наступила абсолютная, густая тишина. Не та, что царила в тронном зале — звенящая, наэлектризованная, пронизанная магическим гневом. Эта тишина была иной. Пустой. Липкой. Она не давила, как тяжёлая глыба, — она просачивалась внутрь, разъедала, обнажая каждую трещину на душе, заставляя ощутить всю глубину одиночества, от которого некуда было скрыться.
Вот тогда меня накрыло. Не адреналином — тоской. Тупой, тяжёлой, как свинцовая плита на груди, которую невозможно скинуть.
Я упёрлась лбом в холодное стекло окна. За ним — чужие, беспощадно яркие звёзды. И мысли, от которых сжималось горло: что сейчас у Влада? Он, наверное, десятый раз обзванивает больницы. Или сидит в нашей квартире, слушая, как капает тот самый кран на кухне, который я вечно собиралась починить. Мои ребята в зале закончили вечернюю тренировку. Кто-то обязательно брякнет: «Юльку, наверное, сканер на допинг-контроле засосал». Все засмеются. Пойдут по домам. Жизнь там течёт, как текла. Просто, шумно, по-своему. Без меня.
А я — тут. В своей новой, роскошной клетке с видом на чужеземные созвездия. И обратной дороги, может, и нет вовсе.
Чтобы не реветь — а комок в горле уже стал размером с кулак, — я полезла в ванную. Умылась ледяной водой. Потом, на автомате, натянула то, что прислала мадам Орлетта. Вот уж точно
