'Расследования Екатерины Петровской и Ко'. Компиляция. Книги 1-30 - Татьяна Юрьевна Степанова

– Не тебе, еретику, бога всуе вспоминать.

Гиз закрыл глаза. Какие слова еще помнит этот успешный московский адвокат из своего поповского детства. «Еретик», «всуе»… Вот что такое наследственная закваска, никаким образованием этого из себя не выбьешь. Сын – попович, дочь – поповна… Что ж, по крайней мере эта жертва выбрана правильно, можно даже сказать, со вкусом. Как и тогда, полвека назад.

– Олеся, ну не надо, я прошу тебя! Ну, чем он-то может помочь? Он же болен!

Снова голос Лесюка за дверью столовой – на этот раз тревожный, умоляющий.

– Пусти меня к нему! Я должна его спросить! – голос Олеси Михайловны, осипший от слез.

– О чем?

– Мне нужно спросить. Он знает. Он был там!

– Олеся! Постой, куда ты? Куда, скаженная баба?!

Топот каблуков за дверью. Гиз поднялся из-за стола. А вот при этом разговоре грех не поприсутствовать.

– Она не в себе, – бросил ему вдогонку Шерлинг. – Не в себе, как и моя дочь.

Муха вернулась, на этот раз облюбовав в сухарнице свежеиспеченные к завтраку сдобные венские булочки.

В спальне Петра Петровича Шагарина – Гиз точно знал, куда направилась Олеся Михайловна – в спертом непроветренном воздухе столб пылинок в солнечном луче, иглой проколовшем дубовый паркет. Тревожные глаза Елены Андреевны.

– Пожалуйста, тише, Олеся, ну, пожалуйста… Ты разбудишь Машу, она была тут со мной всю ночь. Я еле-еле ее успокоила, а ты ее снова до смерти испугаешь!

– Где твой муж? Я должна говорить с ним. Сию же минуту!

– Он дышит воздухом там, на галерее.

– Петр! – голос Олеси Михайловны вибрировал как струна.

Они вышли на галерею. Гиз последовал за ними.

– Всю ночь глаз не сомкнула. Под утро только забылась, – шептал Лесюк, губы его дрожали. – Проснулась от крика, жуть ей приснилась. Олег, сделай что-нибудь, успокой ее хоть как-то. Я медсестру кликнул, та хотела ей укол успокоительный сделать, так она у нее шприц вырвала, чуть глаз ей им не выколола. Я ей твержу, забудь ты про сон, самое-то страшное уж случилось… сын… А она…

Они увидели Шагарина. Тот шел по галерее им навстречу. Олеся Михайловна бросилась к нему. Обвила его, сползла вниз, цепляясь, обнимая его колени. Он остановился, но не сделал ни одного движения, чтобы поднять ее.

– Скажи мне, скажи, ты знаешь, ты был там, ты вернулся оттуда, – шептала Олеся Михайловна, словно в бреду. – Может, есть способ его вернуть, воскресить? Пусть лучше я умру, чем он, сынок мой богоданный… Что же ты молчишь, Петя?

«Петя» прозвучало таким диссонансом, что Гиз, несмотря на всю патетику момента, едва не прыснул со смеха. Отвернулся, прикрыл лицо рукой.

– Что же ты молчишь? – Олеся Михайловна, не отпуская колени Шагарина, заглядывала снизу в его отрешенное лицо. – Мне сон был… кошмарный, всамделишный такой… Будто иду я по двору, и меня кто-то окликает по имени. И голос такой молодой, его, сына моего голос – из-за двери, что в тот подвал ведет, в котором после войны Марковца с его отрядом расстреляли… Я дверь открываю, а там темно, и только скрежет какой-то слышен, и вроде как мерцает, словно искры… Я шарю по стене, ищу выключатель, зажигаю свет, а там посреди подвала камень точильный вертится. Помнишь, как раньше по дворам точильщики ножей ходили? Вот точно такой. И возле него спиной ко мне кто-то стоит. Я думаю, Богдан, только вот одет как-то чудно – куртка на нем нелепая какая-то короткая из вельвета, как на довоенных фотографиях, брюки какие-то галифе… Я его окликаю, трогаю за плечо. Он оборачивается – и не Богдан это вовсе, а какой-то парень чужой. Белобрысый, лицо узкое, безбровое. А камень точильный все вертится, и что-то на нем скрежещет. Я глаза-то опускаю – вижу его руку на камне. Вместо ногтей – когти. Кривые, острые как бритва. А он их все точит, смотрит на меня вот так, а вместо глаз у него…

Гиз стремительно шагнул к ней и буквально силой поднял, оторвал ее от Шагарина.

– Это сон, пустое, – сказал он.

– Мой сын… где мой сын? – Олеся Михайловна тянулась к Шагарину. – Ты был там, ты видел… Скажи же мне хоть что-нибудь!

– Олеся, прекрати! Замолчи! – закричал Лесюк. – Опомнись! Что ты городишь?

– Я была там во сне… это как подвал…

– Я сейчас пошлю человека проверить подвал, и ты убедишься, что там никого нет и не было и точильных камней там сроду не водилось. – Лесюк лихорадочно схватился за рацию звонить охранникам. Гиз отвел его в сторону.

– В здешнем архиве есть один снимок, – шепнул он. – Снимок семьи Шенборнов. Лучше бы его изъять и уничтожить. Ей не следует его видеть никогда – ни сейчас, ни потом.

Лесюк только засопел. Спустя пять минут охранники, не найдя в спешке ключа, уже сбивали ломом японский замок на той самой двери, за которую так хотел заглянуть вооруженный фонарем Мещерский. Он этой сцены не видел. Подгоняемые окриками Лесюка с галереи, охранники настежь распахнули дверь, впуская в старый подвал солнечный свет. Там было пусто. Потом дверь снова закрыли. А искореженный замок так и остался валяться возле порога. Кроме как на металлолом, он уже ни на что больше не годился.

Глава 31

НИЖНИЙ ЗАМОК

Время, как известно, штука относительная. Анджей Хогель – водитель Шагарина – в этом даже и не сомневался. И ход у времени разный. Например, в Верхнем замке время течет медленнее, в замке же Нижнем намного быстрее. А все дело в том, с чем его связывают – ход времени. С праздностью или с трудом, с делами или же с дуракавалянием.

С утра и до позднего вечера Нижний замок трудился ради того, чтобы гости и хозяева Верхнего замка не знали забот. Их терзала тревога, страх поедом ел, не об этом речь – такие вещи, как два трупа за неделю, естественно, всякого покоя лишат. Но от бытовых забот Верхний замок был избавлен, а все потому, что в Нижнем, несмотря на собственные страхи, на трудовую пролетарскую вахту по-прежнему ударно заступали в четыре утра.

«Сладкое обаяние буржуазии»… Анджей Хогель помнил отлично, как он смотрел этот фильм в Варшаве двадцать лет назад. Он служил в армии, а в увольнительные ходил на свидания к знакомым девушкам. Одна из них – Агнешка, с которой он и смотрел этот фильм, – потом и стала его женой.

Фильм порождал светлое чувство грусти. Так хотелось туда, в этот мир «красоты, богатства и свободы». Но не сложилось, увы… Сладкое обаяние прошло по касательной, как пуля на излете. Крутую тачку – вот и все, что послал Анджею всемогущий господь. Увы, не свою, а принадлежащую новому русскому