'Расследования Екатерины Петровской и Ко'. Компиляция. Книги 1-30 - Татьяна Юрьевна Степанова

Через минуту тишину разорвал рев мотоцикла. Ворота раскрылись, закрылись…

— Куда же он по такой ужасной дороге на мотоцикле? — тревожно спросила Нина. — Очень скользко, так и до беды недалеко.

Зоя, стоявшая у окна, только махнула рукой. Спрашивать: а при чем тут, собственно, вскрытые вены? — таким образом, было не у кого. Нина поднялась в детскую — после утренней прогулки Лева ел за завтраком с чуть-чуть большим аппетитом, чем обычно. И это уже был некий прогресс. Теперь он дремал на кровати. Рядом с ним на подушке покоился плюшевый жираф. Левина рука обнимала его за шею. Нина долго смотрела на них — на глаза ее отчего-то наворачивались слезы.

После бегства Ираклия (он забыл свое утреннее обещание служить своим домашним защитой) и отъезда Ирины в доме все замерло. В этой давящей могильной тишине Нина не знала, куда себя деть. Снова тщательно исполнила роль «радистки Кэт», послав Кате длиннющую подробную эсэмэску с описанием всех последних домашних перипетий. Получила ответ. «Никита улетел в Волгоград, — писала Катя. — Попытайся изыскать новый предлог к тому, чтобы я опять приехала к вам».

Ответ Нину несколько приободрил. Острое чувство заброшенности и сиротства прошло. «Поговорю снова с Павлом, — храбрилась она. — Наверное, теперь уже можно, он успокоился после этого их адского ора друг на друга».

Она подошла к дверям кабинета и постучала. Ей никто не ответил. Она постучала снова — и снова молчание. Сердце Нины сжалось — не помня себя, она рванула дверь. Залитая дневным светом комната, книжные стеллажи, загроможденный стол, на нем — горящая лампа под абажуром. Электрический свет при дневном казался лишним, фальшивым. Павел, закрыв руками лицо, сидел в углу на диване. Он не пошевелился, когда Нина подошла к нему.

— Вам что, плохо? — тревожно спросила она.

Он поднял голову. Взгляд его темных глаз был мутным, его застилала от испуганного вопросительного взгляда Нины, вообще от всего этого привычного, набившего оскомину комнатного мира какая-то пелена…

…Звуки флейты. Ветер с моря колышет легкий шелковый занавес. Просторная мраморная терраса залита солнцем. Здесь не там — здесь никто никогда не вспоминает, не печалится о снеге и надвигающихся холодах. Здесь печалятся совсем об иных вещах…

…Ветер несет с собой соленый запах моря и аромат цветов нижнего парка. Магнолии нависают над мраморными скамьями. Лестница, пышущая полуденным жаром, кажется бесконечной — ступени, ступени, ступени… В императорском пруду плавают лебеди, белые цапли ловят лягушек, чинно ступают по мелководью, распугивая алых священных ибисов — дар давно утраченных египетских провинций. В коридорах и переходах огромного дворца тихо и прохладно. Только недавно сменился караул. Солдаты на солнцепеке на сторожевых дворцовых башнях маются от жары и безделья. Играть в кости строго запрещено. Солдаты, сняв железные шлемы, лениво переругиваются, обсуждают портовых шлюх, новости ипподрома. Смотрят из-под ладоней туда, в солнечную даль, на великий город, раскинувшийся на холмах по берегам пролива. Тут, во дворце, — служба, там, в городе, — воля. Шумная гавань, набитая судами со всех концов света, многолюдный рынок, монастыри, храмы, паперти, полные нищих и убогих — ослепленных пленных болгар, покалеченных славян с отрубленными пальцами, чтобы никогда уже не держали боевых луков и копий. Дальше — ипподром, конюшни, таверны, где за медную монету подают красное вино с Кипра, общественные уборные, термы, лупанары, по старинным, еще римским, вкусам полные жеманных евнухов и женщин — стройных и полных, тощих и толстых, как слонихи, с белой, желтой, смуглой и черной, как эбеновое дерево, кожей. И все это там, на жаре, внизу, за стенами дворца бродит, варится в собственном соку — закрой глаза и представь, протяни руку и коснись. И все это город императора — Константинополь, драгоценная жемчужина, светоч христианского мира…

В домовой дворцовой церкви двери заперты на замок. В атриуме рабы моют мраморные полы, трут их песком, натирая до блеска. За шелковым занавесом в покоях журчит фонтан. Капельки падают в яшмовую чашу. Женоподобный раб-сириец, завитый, умащенный розовым маслом, вдохновенно читает по книге стихи Паллада: «Став христианами, боги — владыки чертогов Олимпа здесь обитают теперь…» В горле у него першит от волнения, но он не смеет нарушить этикет и откашляться и только повышает голос, стараясь пафосом строк искупить изъян исполнения: «Чужд я надежде, не грежу о счастье, последний остаток самообмана исчез…»

Там, за шелковым занавесом, где журчит фонтан, на постаменте в резном кресле сидит худенький смуглый Мальчик с угрюмым лицом. Болтает ногой в сандалии, не достающей до пола, гладит огромного свирепого на вид, но вконец обленившегося от сытой жизни пса. Занавес отдергивается, и толпа слуг и рабов бесшумно окружает мальчика плотным кольцом. Он испуганно вжимается в спинку кресла, стискивает подлокотник потными пальцами. Но страх его напрасен: на специальных деревянных распялках слуги несут своему юному императору златотканые ризы, парадный плащ-таблион из драгоценной парчи. Мальчик покорно склоняет голову. На темные напомаженные вихры его возлагается императорский венец — солнце горит золотым, синим, рубиновым в его самоцветах. Чужд я надежде…

— Что с вами, вам плохо? ..Последний остаток самообмана исчез.

— Павел, что случилось? Вы меня слышите? Вдохните, вдохните глубоко…

Пелена… Неяркий дневной свет. Белое за окном. Туман. Женское лицо, склонившееся над… Эта женщина, эта девушка хочет знать, что происходит…

— Откиньте голову. Вот так. Что, снова приступ, головокружение? — Нина осторожно трясла Павла за плечо. — Вдохните. Я сейчас форточку открою, тут очень душно.

— Подождите, не уходите никуда. — Он сжал ее руку. — Ну вот, все прошло.., кажется… — Это спазм сосудов. Вы перенервничали, утомились. — Нина мягко освободилась. — Вам надо отдохнуть.

— Разве здесь можно отдохнуть?

Нина не ответила. Каков должен был быть ответ — она не знала. Отошла к столу — его поверхность сплошь занимали плоские коробки и футляры из черного и алого сафьяна. Местами их уголки были потерты и обтрепаны, сафьян на крышках был испещрен сетью трещинок.

— Хотите взглянуть? — спросил Павел. — Вот вся наша за некоторым исключением коллекция перед вами.

Он грузно поднялся, обошел стол, встав напротив Нины, начал медленно открывать футляры — тусклые золотые, серебряные, медные, позеленевшие от времени гнутые, деформированные, неровные кружки древних монет. Впечатление было такое, что вы нашли клад в сундуке. Только сундука никакого не было и в помине. А может, когда-то он был, но остался в подвале разоренного войной трансильванского замка, забытый контрразведкой как ненужная рухлядь.

— Вот это бронзовая монета императора Константина Великого, отчеканенная в Риме еще до Миланского эдикта. Здесь четыре монеты царя Антиоха, это византийские монеты