Весь Генри Хаггард в одном томе - Генри Райдер Хаггард

— Несчастливый подарок! — сказал сам себе Леонард, и, надев свое пальто, еще теплое от плечей Джен, пошел к воротам и вскоре исчез в темноте, направив свои стопы к сельской гостинице. Он скоро подошел к ней и, войдя в общий зал, прошел в маленькую комнату, примыкавшую к нему. Когда Леонард вошел, в комнате не горела лампа, но было довольно светло от яркого огня в камине, перед которым в высоком кресле сидел его брат, задумчиво смотревший на огонь.

Томас Утрам был старше Леонарда двумя годами, более слабого телосложения, чем его младший брат, с мечтательным выражением лица, большими задумчивыми глазами и нежным, как у ребенка, ртом. Он был хорошо образован, начитан, с утонченным вкусом.

— Это ты, Леонард? — сказал он, рассеянно взглянув на брата. — Где ты был?

— В пасторате! — отвечал его брат.

— Что же ты там делал?

— Ты хочешь знать?

— Конечно. Видел Джен?

Леонард рассказал ему все, что произошло в доме у м-ра Бича.

— Что же, ты думаешь, она будет делать? — спросил Том, когда его брат окончил свой рассказ.

— По моему мнению, она сделает то, чего можно ожидать от любой женщины на ее месте, т. е. бросит меня!

— Ты, кажется, дружище, невысокого мнения о женщинах. Я мало знаю их, да, вероятно, и не узнаю более; но мне всегда казалось, что в том-то и состоит достоинство их пола, что они умеют быть твердыми в подобных исключительных обстоятельствах!

— Ну, это мы увидим. Я полагаю, что женщины думают более всего о своих собственных удобствах, чем о счастье кого бы то ни было. Но, слава Богу, вот нам несут ужин!

Так говорил Леонард несколько цинично, и, быть может, не совсем искренно.

Несмотря на свое кажущееся удовольствие при виде ужина, он едва притронулся к нему. В самом деле, молодой человек был достоин сострадания. Он стал жертвой страшного разорения; поступок отца, запятнавшего честь всей семьи, бросил тень и на него. Наконец, новое несчастье поразило его: ему позорно было отказано от того дома, где он до сих пор был самым желанным гостем; и в довершение всего он расстался с женщиной, которую горячо любил, расстался при таких обстоятельствах, которые делали эту разлуку почти наверняка окончательной.

Леонард обладал даром понимания человеческого характера и таким благоразумием, которого трудно было ожидать от влюбленного молодого человека. Он хорошо знал, что основной чертой характера Джен было стремление покоряться обстоятельствам и неспособность преодолевать препятствия. Благоразумие же подсказывало ему, что покорность отцу со стороны Джен будет самым лучшим для нее выходом. В самом деле, что он, Леонард, может теперь предложить ей, и не сон ли все его мечты о будущем благополучии? Как ни грубо м-р Бич высказал свои мысли, все же он, пожалуй, прав в том отношении, что он, Леонард, эгоист и наглец; в самом деле, разве не эгоизм и не наглость предлагать женщине связать с ним свою судьбу при настоящем положении его дел?

Когда со стола было убрано и они очутились снова одни в комнате, Том спросил у брата, печально курившего трубку:

— Что мы будем делать сейчас, Леонард?

— Ляжем спать, я полагаю! — отвечал тот.

— Слушай, Леонард, — произнес его брат. — Не бросить ли нам последний взгляд на наше старое жилище?

— Если ты хочешь, Том, но это будет тяжело!

— Одной неприятностью больше, одной меньше — безразлично, дружище! — произнес Том, положив свою тонкую руку на плечо брата.

Оба вышли из дома и через четверть часа ходьбы очутились у замка. Снег перестал идти, и ночь была светлая. Тем не менее, она скрывала от глаз посторонних тот беспорядок, который царил в Утрам-Холле после аукциона, придавая ему днем самый безотрадный вид.

Никогда старый дом не выглядел более величественным, никогда более красноречиво не говорил о прошедшем двум братьям, лишившимся своего наследственного владения. Они в молчании обошли вокруг дома, с любовью вглядываясь в каждое хорошо знакомое дерево, в каждое окно и, наконец, подошли к главному входу. Скорее машинально, нежели сознательно, Леонард повернул ручку двери. К его удивлению она открылась. Очевидно, в суматохе аукциона никто не позаботился запереть ее.

— Войдем! — сказал Леонард.

Братья вошли и стали переходить из одной комнаты в другую, пока не добрались до большой залы, — обширной, отделанной под дуб комнаты, с большим окном. Цветные стекла этого окна были покрыты изображениями гербов мужских и женских представителей разных поколений рода Утрамов. Два стекла оказались свободны от рисунков: на них должны были находиться гербы Томаса Утрама и его жены.

— Они не будут заняты теперь, Леонард! — сказал Том, указывая на свободные стекла. — Интересно, не правда ли, чтобы не сказать — печально?

— Не знаю, — отвечал его брат, — я думаю, что эти Когены тоже будут кичиться каким-либо гербом, если они купят его!

Оба брата замолкли и при лунном свете, падавшем через цветные стекла, глядели на памятники былого величия — гербы и портреты многих умерших представителей рода Утрамов, смотревшие на них со стен.

— Per ardua ad astra, — сказал Том, рассеянно читая семейный девиз, замененный некоторыми членами рода другим — за честь, дом и любовь.

— Per ardua ad astra — через тернии к звездам и за честь, дом и любовь, — повторил Том. — Если в девизах можно искать утешение, то скорее всего в этих двух: ваша любовь разбита, наш дом отнят и наша честь запятнана. Но нам остается еще — «борьба и звезды»!

В то время как Том говорил это, на лице его отразился энтузиазм:

— Леонард, — воскликнул он, — почему бы нам не восстановить прошедшее? Будем руководствоваться этим девизом, более древним — Per ardua ad astra!

— Я верю, что он обещает одному из нас счастье. Отчего не попробовать, — отвечал Леонард. — Если мы падем в борьбе, то все-таки звезды останутся у нас, как и у всего человечества!

— Леонард, — проговорил