'Расследования Екатерины Петровской и Ко'. Компиляция. Книги 1-30 - Татьяна Юрьевна Степанова

— Что случилось? — хрипло, громко крикнул Канталупов.

— Да что? Беда. И ведь чуть ли не прямо у самого подъезда. Двор-то у нас тихий, а выезд на улицу опасный, хреновый. Она, значит, вечером-то шла, домой, значит, возвращалась, а он — черт-то этот пьяный, образина, ехал на полной скорости, ну и подшиб спьяну-то…

— Кого? — страшно крикнул Канталупов.

— Да Иришу-то, Иру. Наши из дома все видели, кто с собаками-то допоздна гуляет. Они и «Скорую» вызвали, и милицию. Этот-то паразит машину с испугу бросил, скрыться попытался. Но задержали его, в отделение увезли. А Иру-то в больницу на «Скорой», благо больница тут вон у нас, через два переулка… Мать-то, когда узнала, как сказали ей, — чувств лишилась. Лежит не поднимается. А это все родственники ее, подруги понаехали. Всю ночь мы тут вот так, без сна… Катя увидела лицо Канталупова.

— В какой она больнице? — спросил он. Мужчина тревожно глянул на его обожженные руки в наручниках, на растерзанную, запачканную одежду Колосова.

— Да вы кто такие? — спросил он. — Откуда вы взялись-то?

И была обычная городская больница. Реанимация. Все остальное Катя помнила как-то смутно. Колосов разговаривал с дежурным врачом. Разговаривал долго. Врач был молод, очень молод. Но все же что-то он понял. И возможно, поэтому их пропустил. Не всех — Мещерский и Анфиса остались ждать в ординаторской.

В реанимационной палате Канталупов бросился к кровати, на которой лежала опутанная проводами, датчиками, подключенными к компьютерам, до пояса прикрытая простыней рыжеволосая девушка. Глаза ее были закрыты.

— Ира. — Он опустился на колени, снова позвал: — Ира!

Ее ресницы дрогнули.

— Ира, я здесь, с тобой. — Он губами припал к ее руке.

— Приехал… все-таки приехал. Любимый, единственный. — Она смотрела на Канталупова. Шепот ее был еле различим.

— Ира, я здесь, мы теперь всегда будем вместе. Всегда.

— Я все ждала, ждала… если бы ты знал… как я тебя люблю. — Она улыбнулась. — Если бы ты знал, Максим.

— Я не Максим, — Канталупов отпрянул, точно его ужалили, — я не Максим, слышишь ты? Я не он! Я это я!

— Прекратите кричать, тут больница! Не понимаете, что ли, она вас не узнает, — шикнул на него врач. — Все, хватит, достаточно, прошу покинуть палату.

— Я Иван, взгляни на меня — я не он! Ты должна любить только меня!

Она смотрела на него. Взгляд ее тускнел.

— Уйдите отсюда! Все вон! — крикнул врач. — Светлана Павловна, кислород, быстро!

Они ждали у закрытых дверей. Время остановилось. Потом врач вышел. По его лицу они поняли — все кончено.

И был пустырь — недалеко от больницы на задворках Савеловского вокзала.

Город просыпался. Гудело, смердело выхлопными газами, сигналило шоссе.

Колосов выволок из багажника бронзовый ящик.

— Возьми канистру, — велел он Мещерскому. — Бензин есть?

— Есть.

Они отошли в глубь пустыря. Канталупов остался в машине — по-прежнему скованный наручниками, но без охраны. Там, в больнице, Колосов спросил его: «Это твое желание? Теперь ты доволен?» И не получил ответа. В словах уже не было нужды — они как ненужный сор отлетели от Ивана Канталупова прочь. Навсегда.

А где-то не здесь, а там, там, в сыром и мрачном горном ущелье, догнивал, превращаясь в ничто, труп некогда могучей крылатой сказочной твари. Дракон, дракон, дракон… А впрочем, был ли он? Появлялся ли на свет божий из драконьего яйца?

Колосов швырнул бронзовый ящик на кучу мусора. Взял у Мещерского канистру и плеснул бензин. Поднес зажигалку. Пламя вспыхнуло мгновенно. Ярко и жарко. «Гори, гори ясно, чтобы не погасло», — вспомнилось Кате.

Гори, гори ясно…

В костре треснуло. Бронзовая крышка отскочила. Что-то выкатилось на пылающие угли — какой-то круглый темный предмет, похожий на шар… На долю секунды Катя и все они увидели череп с пустыми черными глазницами. А потом его поглотило пламя, взметнувшееся в утреннее небо.

Рядом с пустырем с визгом затормозила новехонькая милицейская «десятка» с надписью «ДПС». Из нее солидно высунулся милиционер.

— Эй, молодежь! — гаркнул он молодецки. — Тут костров палить нельзя! Нашли место спозаранку, понимаешь ли. А в отделение на пятнадцать суток за это не хотите?

Татьяна СТЕПАНОВА

ПРОЩАЙ, ВИЗАНТИЯ!

Генерал! Я вам должен сказать, что вы

вроде крылатого льва при входе

в некий подъезд. Ибо вас, увы,

не существует вообще в природе.

Нет, не то чтобы вы мертвы

или же биты — вас нет в колоде.

Иосиф Бродский «Письмо генералу 2»

Глава 1. ЗОЛОТОЙ СОЛИД

Дождь монотонно барабанил по стеклу, словно просился внутрь, в уют. Бездомный бродяга, разбойник. За темным окном радужными сполохами мерцало гигантское плазменное рекламное панно, окрашивая ночь, гранитную набережную, мост, Болотную площадь, кинотеатр «Ударник», казино то в ядовито-зеленый, то в золотушно-желтый, то в пошловато-лиловый, то в красный, как клюква. Плазменные протуберанцы, казалось, достигали противоположного берега реки, изменяя на краткую долю секунды хрестоматийные контуры стен и башен, дворца и храмов — то ревниво затеняя, то, наоборот, четко очерчивая силуэт на фоне ночного московского неба, пропитанного смогом.

Далеко на Спасской башне куранты пробили три часа. Город — огромный, многоликий спал, но кое-где еще бодрствовал, а местами уже и просыпался. По глянцевому от дождя мосту мчались редкие машины. Внизу, на набережной, словно в засаде, скучали тяжелые самосвалы. Они появлялись иногда — на всякий случай — как преграда и рубеж. Как подвижная стена на подступах к твердыне. Гула их моторов никто никогда не слышал — даже в доме напротив, сером доме на набережной, похожем на гранитный утес. Дом в этот час был темен и тих. Освещены только подъезды да одинокое угловое окно на шестом этаже. Шторы в окне были отодвинуты, и сквозь мокрое стекло можно было смутно разглядеть просторную комнату с высоким потолком, озаренную настольной лампой на письменном столе. Пространство тонуло в сумраке — ясно видно было лишь небрежно сложенную груду отксерокопированных листов с какими-то таблицами и фотоснимками, ноутбук, плоский ящичек с лакированной крышкой да пустое кожаное кресло.

Рядом с лампой дымилась чашка крепчайшего кофе, в пепельнице лежала недокуренная сигарета.

Вот в сумраке заскрипел паркет. И на стол упала тень.

Человек, не спавший в этот глухой поздний час в комнате на шестом этаже, подошел к столу неровной, неуверенной походкой. У него были темные волосы с проседью на висках, крупный нос и решительный подбородок. На широком запястье мерцали швейцарские часы. Вся фигура была крупной,