Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Я протянул ему письмо. Прочитав, он удовлетворился и вернул мне после обычной церемонии бу-джерульди.
— А этот эфенди — хаджи Линдсей-бей? — спросил он затем.
— Таково его имя.
— Из какой он страны?
— Из Лондонистана, — отвечал я, чтобы не называть ему более знакомое название Англии.
— Он дал обет молчания?
— Он не говорит.
— Он может колдовать?
— Послушай, мутеселлим, о магии нельзя говорить просто так, всуе.
— Мы познакомимся поближе, ведь я большой любитель магии. Ты веришь, что можно сотворить золото?
— Да, золото можно сделать.
— И что есть камень мудрости?
— Есть, но он не в земле, а запрятан в людских сердцах и его нельзя изготовить с помощью химии.
— Ты говоришь непонятно, но я вижу, что ты знаток магии. Она бывает черная и белая. Ты знаешь оба ее вида?
Я развеселился.
— О, мне известны и другие ее виды.
— Есть еще другие?
— Голубая, зеленая и желтая, также красная и серая. Этот хаджи Линдсей-бей был сначала поклонником магии в серую клетку, теперь же он перешел к магии в красно-черную.
— Это видно по его одеянию. Селим-ага мне рассказывал, у него есть с собою кирка, которой он разрывает землю, чтобы исследовать язык умерших.
— Так оно и есть. Но давайте сегодня об этом не будем говорить. Я воин, эфенди, а не учитель, преподающий уроки другим.
Бравый комендант промотал уже все денежные источники своей и без того нищей провинции и искал выхода в магии. Мне не хотелось укреплять его в этом суеверии, но и устраивать дискуссии тоже не стоило. Или эта пресловутая мотыга моего мистера Крылатого Быка навела его на мысль поговорить со мной о магии? Тоже возможно. Кстати, мои последние слова, по меньшей мере, возымели свое действие: он хлопнул в ладоши и велел принести кофе и трубки.
— Я слышал, что мутасаррыф воевал с езидами? — затронул он другую тему.
Было довольно опасно втягиваться в этот разговор, но я не знал, как мне от него отделаться. Он начал как бы со слухов: «Я слышал…» И все же он, как ближайший подчиненный губернатора и комендант Амадии, должен был знать все не просто по слухам. Поэтому я предпочел ступать по его собственным стопам в беседе.
— Я тоже об этом слышал.
И, чтобы опередить вопрос с его стороны, прибавил:
— Он, должно быть, их наказал, а теперь, пожалуй, на очереди и строптивые арабы.
Он встрепенулся и пытливо взглянул на меня.
— Почему ты так предполагаешь, эмир?
— Потому что он сам со мной об этом говорил.
— Он сам? Мутасаррыф?
— Да.
— Когда?
— Естественно, когда я был у него.
— Почему он это сделал? — осведомился он, не скрывая своей недоверчивости.
— Да потому, что он мне доверял и собирался дать задание, связанное с этим военным походом.
— Какое задание?
— Ты когда-нибудь слышал о политике и дипломатии, мутеселлим?
Он высокомерно улыбнулся.
— Был бы я комендантом Амадии, не будь дипломатом?
— Ты прав! Но почему ты не показываешь себя как дипломат?
— Что, я был недипломатичен?
— Да. И очень.
— Как это так?
— Ты спрашиваешь меня так прямо о моем задании! Я не должен о нем говорить. Ты мог бы узнать о задании лишь через умные вопросы. Ты должен был у меня спросить, чтобы узнать что-либо об этом деле: это ведь вернейшее доказательство, что мутасаррыф говорил со мною откровеннее и чистосердечнее, чем с тобою. А что, если я приехал по делу, касающемуся его вторжения в арабскую область Амадия?
— Этого не может быть.
— Почему? Вполне возможно.
— Я хочу тебе только доверительно сообщить о том, что губернатор пошлет меня после возвращения из Амадии на пастбища арабов. Я должен изучить там местность, чтобы потом высказать ему некоторые соображения.
— Это правда?
— Я говорю тебе это по секрету. Значит, это правда.
— Тогда ты близкое доверенное лицо мутасаррыфа.
— Может быть.
— И имеешь на него влияние!
— Даже если бы это было так, то я не обязан подавать вид. Иначе я мог бы это влияние очень легко потерять.
— Эмир, ты опечалил меня!
— Отчего?
— Я подозреваю, что милость мутасаррыфа не распространяется на меня. Скажи мне, ты действительно его друг и доверенное лицо?
— Он мне сообщал то, что, наверное, другим не говорил, даже о своем походе против езидов, но друг ли я ему — это вопрос, от ответа на который ты меня должен освободить.
— Я подвергну тебя испытанию, чтобы узнать, действительно ли ты больше знаешь его, чем остальные!
— Давай, — сказал я беззаботно, хотя внутренне почувствовал некоторую тревогу.
— Какое арабское племя его особенно интересует?
— Шамары.
— Какие из них?
— Хаддедины.
Теперь его подозрительный вид сменился на хитрое выражение.
— Как зовут их шейха?
— Мохаммед Эмин. Ты его знаешь?
— Не знаю, но я о нем слышал. Мутасаррыф взял его в плен. Он же наверняка поговорил с тобой об этом, благо он отнесся к тебе с доверием и собирается послать тебя к арабам.
Этот милый человек на самом деле прилагал все усилия, чтобы быть дипломатичным. Я же, напротив, рассмеялся ему в лицо:
— О мутеселлим, ты подвергаешь меня жестокому испытанию! Разве Амад эль-Гандур столь стар, что его можно спутать с Мохаммедом Эмином, его отцом?
— Как я могу их путать, раз я никогда не видел их?
Я поднялся:
— Давай закончим разговор, я не мальчишка, которого можно дурачить. Но если ты хочешь увидеть пленника, иди в тюрьму, сержант покажет тебе его. Я же скажу тебе лишь одно: держи в тайне, кто он такой, и не дай ему ускользнуть. Пока будущий шейх хаддединов находится под властью мутасаррыфа, последний может ставить арабам условия. Теперь позволь мне уйти.
— Эмир, я не хотел тебя оскорбить, останься!
— У меня сегодня есть еще другие дела.
— Ты должен остаться, потому что я велел приготовить тебе обед!
— Я могу пообедать в своем доме, благодарю. Кстати, в приемной стоит курд, он тоже хочет с тобой поговорить, он был здесь раньше меня, и поэтому я хотел ему уступить, он же, напротив, был настолько вежлив, что отклонил мое предложение.
— Он посланник бея из Гумри, пусть подождет!
— Мутеселлим, позволь мне предостеречь тебя от одной ошибки.
— От какой ошибки?
— Ты обращаешься с этим человеком словно с
