Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Я хочу повидаться с ним, а не обедать у него.
— Не пойдет, это просто невозможно. Он должен принять тебя согласно твоему званию, и поэтому он здешних… здешних…
Он смешался.
— Что — здешних?
— …Здешних евреев к себе позвал, чтобы одолжить у них пятьсот пиастров, необходимых для того, чтобы все купить, что нужно для твоего приема.
— И они дали?
— Аллах-иль-Аллах! У них у самих ничего не осталось, ведь им все уже пришлось ему отдать. Потом он взял в долг барана и еще много всякого такого. Это очень плохо, в особенности для меня!
— Отчего?
— Должен ли я ему дать в долг пятьсот пиастров или…
— Ну, или…
— Или тебя спросить, не…
— Ну, говори же, ага!
— …не богат ли ты. О, эмир, у меня самого не было бы ни одной пара, если бы ты мне сегодня ничего не дал! А из них Мерсина уже взяла себе тридцать пять пиастров!
Одолжить мутеселлиму пятьсот пиастров, чтобы он мог меня принять, — все равно что подарить. Это была приблизительно сотня марок. Нельзя сказать, что я был совсем без средств, благодаря деньгам, найденным на коне Абузейфа. Для нашей же цели благоволение мутеселлима было бы необычайно выгодно. Во всяком случае, я мог дать пятьсот пиастров, и столько же, я думаю, дал бы мистер Линдсей, который охотно потратится для такого приключения на столь ничтожную для него сумму. И я пошел в комнату англичанина, оставив агу ждать меня внизу.
Сэр Дэвид был как раз занят переодеванием. Его длинное лицо сияло от удовольствия.
— Мистер, как я выгляжу? — спросил он.
— Совсем курд!
— Well! Очень хорошо! Отлично! Но как мотать тюрбан?
— Дайте мне!
Он еще ни разу в своей жизни не держал тюрбанной ткани. Я усадил ему на сияющую главу шапку и искусно обмотал ее черно-красным полотнищем. Так я создал один из тех огромных тюрбанов, какие в этой стране носят только лишь вельможи и благородные мужчины. Такой головной убор часто имеет четыре фута в диаметре.
— А вот и курдский великий хан!
— Превосходно! Великолепно! Классное приключение! Амада эль-Гандура освободить! За все заплатить, все хорошо оплатить!
— Вы серьезно, сэр?
— Почему несерьезно?
— Впрочем, я знаю, что вы весьма зажиточны и умеете своевременно пустить в дело свое богатство.
Он глянул на меня быстро и испытующе и спросил:
— Нужны деньги?
— Да, — просто ответил я.
— Well! Вы получите их! Это для вас?
— Нет. Я надеюсь, что вам не придется узнать меня с этой стороны.
— Да, сэр! Тогда для кого?
— Для мутеселлима.
— A-a! Почему? Для чего?
— Этот человек очень беден. Султан уже одиннадцать месяцев не платит ему жалованье. И по этой причине он применял известную систему всех турецких чиновников и порядочно высосал соков из местного населения. Теперь ни у кого ничего нет, и никто не может, следовательно, ему дать в долг. Поэтому мой визит создал неловкую ситуацию. Он должен меня хлебосольно принять, но не обладает для этого нужными средствами. Поэтому он одолжил барана и всякое прочее и спрашивал меня тайком, не достаточно ли я богат, чтобы одолжить ему пятьсот пиастров. Конечно, это сделано чисто по-турецки, и на возврат не надо надеяться. Но поскольку нам важно заполучить в его лице союзника, я решил…
Он прервал меня жестом.
— Хорошо! Дадим ему банкноту в сотню фунтов!
— Этого слишком много, сэр! Это по курсу Константинополя составляло бы одиннадцать тысяч пиастров. Я хочу ему дать лишь пятьсот и вас прошу добавить столько же. Он остался бы этим доволен.
— Тысяча пиастров! Слишком мало! Подарил же я арабским шейхам шелковое платье! Хотелось бы его видеть. Пойдем вместе, я все заплачу.
— Мне это подходит.
— Тогда поставим в известность агу!
— А что мы будем делать?
— По дороге купим подарок, вложим деньги.
— Но не слишком много, сэр!
— Сколько? Пять тысяч пиастров?
— Пять тысяч — больше чем достаточно!
— Well! Значит, пять тысяч! Есть!
Я вернулся к Селиму-аге.
— Скажи коменданту, что я приду с одним из моих спутников.
— Когда?
— Скоро.
— Твое имя он уже знает. Какое еще имя я должен сообщить?
— Хаджи Линдсей-бей.
— Хорошо! А пиастры, эмир?
— Мы просим разрешения преподнести ему подарок.
— Тогда и он должен вам что-то подарить!
— Мы не бедны. У нас есть все, что нам нужно, и мы только порадуемся, если он нам ничего, кроме своей дружбы, не подарит. Скажи ему так!
Он ушел, утешенный и удовлетворенный.
Уже через пять минут мы с англичанином молча взирали на мир с лошадей; я строго-настрого запретил мистеру Линдсею произносить хотя бы слово. Халеф и болюк последовали за нами. Курда, как водится, мы уже отправили вместе с взятым в долг одеянием и множеством приветов в Спандаре. Мы проехались по базарам, купив расшитую материю к праздничному платью и симпатичный кошелек, куда англичанин положил двадцать золотых меджиди, каждая по сто пиастров. В таких случаях мой добрый мистер Линдсей никогда не скупился, это я уже узнал на опыте.
Наконец мы поскакали к дворцу коменданта. Перед ним стояли в почетном карауле около двухсот албанцев, предводительствуемые двумя мюльазимами под командой нашего храбреца. Он обнажил саблю и громко скомандовал:
— Построиться!
Они старались от всего сердца выполнить это требование, но, в конце концов, у них получилось что-то вроде змеистой линии, к концу переходящей в согнутый хвост.
— Музыка! Давай!
Три флейты начали дружно скулить, а турецкий барабан звучал как монотонный скрип кофемолки.
— Громче, сильней!
При этом добряк ага вертел глазами, музыканты не отставали, а мы, не прерывая этот высокохудожественный и крайне для нас лестный прием, подскакали к входу и спешились. Оба лейтенанта подъехали к нам и поддерживали нам стремя. Я сунул руку в карман и дал каждому по серебряной монете в десять пиастров. Они были явно удовлетворены и быстро засунули ее куда-то в свои одежды, не выказывая ни малейшего признака обиды за свою оскорбленную честь.
Турецкие офицеры низкого чина и сегодня, особенно в отдаленных гарнизонах, продолжают оставаться слугами своих начальников и уж так привыкли к этому, что даже не дожидаются приказов и позволяют, чтобы их рассматривали как слуг.
Я отдал аге материю и кошелек.
— Доложи о нас и передай коменданту подарки.
Он с достоинством пошел вперед. Мы следовали за ним. Под воротами стоял назардши — смотритель дворца,
