Весь Карл Май в одном томе - Карл Фридрих Май
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Возьми это и передай мужу моей дочери, если ты, конечно, доберешься в Гумри. Я обещал ей персидский платок, а ее мужу для его лошади уздечку, такую, как у курдов из Пир-Мани. Передаешь им эти вещи, и они узнают, что ты мой друг и брат, и примут тебя так же, как если б это был я. Но ради твоего же блага я желаю тем не менее, чтобы ты еще раз снова ко мне вернулся. — Он указал на следовавшего за нами всадника. — Этот человек возвратит мне костюм этого чужестранца. Ему ты можешь отдать пакет, если не сможешь поехать в Гумри. А теперь расстаемся! Алейкум салам ва рахмет алла! Да пребудут с тобою мир и милосердие!
Мы крепко обнялись. Он подал и другую руку и поехал обратно.
Глава 3
В КРЕПОСТИ
По долине, в которой было очень много дубов, так напоминавших мне мою родину, спешили мы навстречу нашей цели.
— Можно говорить? — тихо спросил меня Линдсей.
— Да. Ведь нас сейчас никто не слышит.
— А курд, следующий за нами?
— Не обращай на него внимания.
— Well! Деревня называется Спандаре?
— Да.
— Как вам там понравилось?
— Весьма и весьма. А вам, сэр?
— Роскошно! Хороший хозяин, добрая хозяйка, приличная еда, красивый танец, великолепный пес!
Произнося последние слова, он взглянул на бежавшую рядом с моей лошадью борзую. Из осторожности я привязал ее веревкой к стремени. Кстати, собака уже подружилась с лошадью и, казалось, уяснила четко, кто стал ее хозяином. Она внимательно поглядывала на меня снизу вверх своими большими, умными глазами.
— Да, — отвечал я. — Все было прекрасно, в особенности еда.
— Отлично! Даже голубь и бифштекс!
— Хм! Вы в самом деле полагаете, что это был голубь?
— Нет? Не голубь? Все равно это был голубь, я знаю!
— Не голубь!
— А что же?
— Это зверь, которого зоологи прозвали латинским именем Vespertilio murinus, или myotis[1062]. Я не зоолог и не знаю латинского языка! Обычно этого «голубя» называют «летучая мышь».
— Летучая…
Он запнулся на этом слове и в ужасе раскрыл широко рот. Даже нос от этого пострадал — его кончик побелел.
— Да, это была летучая мышь. Вы съели летучую мышь.
Он остановил лошадь и уставился в небо. Наконец я услышал громкий щелчок: рот снова закрылся, и мне стало ясно, что к англичанину вернулась способность облекать свои мысли в слова.
— …мышь!
Этим маленьким словом он завершил начатое словосочетание. Затем он наклонился ко мне, свесившись с лошади, и схватил меня за локоть.
— Сэр!
— Что?
— Не забывайте о почтении, должном оказываться каждому джентльмену!
— Я был недостаточно почтителен к вам?
— И весьма, скажу я вам!
— Насколько?
— Как можете вы утверждать, что сэр Дэвид ест летучих мышей!
— Летучих мышей? Я говорил лишь об одной.
— Все равно! Одна или несколько, это все равно оскорбление. Я требую удовлетворения, сатисфакции! Well!
— Считайте, она у вас уже есть!
— У меня? Как это?
— Вы получите сатисфакцию, которая вас полностью удовлетворит.
— Какую? Не знаю никакой.
— Я тоже ел летучую мышь, как и Мохаммед Эмин.
— Тоже? Вы и он? A-a!
— Да, я также принял ее за голубя. Когда же я поинтересовался, мне сказали, что это была летучая мышь.
— У летучей мыши же есть кожица.
— Срезали.
— Значит, все это на самом деле правда?
— На самом деле.
— Не шутка, не розыгрыш?
— Всерьез.
— Ужас! О-о! Получу колики, холеру, тиф! О-о!
Он скривил такую мину, что ему нельзя было не посочувствовать.
— Вам плохо, сэр?
— Очень! Yes!
— Могу я помочь?
— Чем же?
— Гомеопатическим средством.
— У вас оно есть? Мне становится действительно дурно!
— Какое средство?
— Симилиа симилибус.
— Опять зоология, латынь?
— Да, латынь: подобное подобным. А по зоологически это саранча.
— Что?
— Да, саранча.
— Против дурноты? Мне нужно ее съесть?
— Вы не должны ее есть, вы ее уже съели.
— Я ее уже… Я?
— Да.
— Глупости! Невозможно! Когда?
— Вчера вечером.
— A-a! Объяснитесь!
— Вы сказали, что бифштекс оказался очень хорошим.
— Очень! Невероятно хорошим! Well!
— Это был не бифштекс.
— Не бифштекс? Я англичанин! Был бифштекс!
— Не было! Я спрашивал!
— А что же было?
— Поджаренная в оливковом масле саранча. Мы называем этих деликатесных прыгунов соломенными лошадьми.
— Соломенными…
Снова, как и прежде, слово застряло у него в горле, но в этот раз он совладал с собой и крепко сжал губы.
— …лошадьми!
— Да, вы ели соломенных лошадей.
— A-a! Ужасно! Но я их не распробовал!
— Разве вы знаете, как они выглядят?
Он сделал руками и ногами движение, как будто хотел повернуться на лошади вокруг собственной оси.
— Нет, никогда не видел.
— Я уверяю вас, это была действительно саранча. Ее жарят и растирают, потом кладут в землю до получения ею особого вкуса, как говорят французы haut gout[1063], и тушат в оливковом масле. Я попросил уже этот рецепт у жены старосты и точно знаю, что говорю.
— Ужас! У меня ведь будут желудочные колики!..
— Вы удовлетворены моей сатисфакцией?
— И вы тоже ели кузнечиков?
— Нет.
— Нет? Почему нет?
— Мне их не подавали.
— Только мне?
— Только вам одному, наверное, это почетная награда вам, сэр!
— А вы знали?
— Сначала нет, но, когда вы ели, я спросил.
— Почему же вы не сказали мне сразу?
— Вы же наверняка что-нибудь такое сделали бы, что оскорбило бы нашего хозяина.
— Мистер, я протестую! Это же коварство! Злодейство! Злорадство! Подерусь с вами, буду боксировать или…
Он прервал речь, ибо раздался выстрел и пуля вырвала клочок ткани из моего тюрбана.
— Быстро на землю и спрячьтесь за лошадьми! — приказал я.
Одновременно я спрыгнул с коня. Спешил я не напрасно: раздался второй выстрел, и пуля просвистела прямо надо мной. Одним движением я отцепил поводок от ошейника собаки:
— Взять!
Пес издал короткий тявкающий звук, будто хотел сказать, что он меня понял, и стрелою помчался в кустарник.
Мы находились в ущелье, склоны которого густо поросли молодыми дубами. Даже пробираться сквозь них было опасно, можно было бы попасть под пули противника. Защитившись корпусами наших лошадей, мы прислушались.
— Машалла! Кто это может быть? — спросил Мохаммед Эмин.
— Арнаут, — ответил я.
Тут мы услышали крик и следом за ним — громкий, призывный лай собаки.
— Доян взял его, — сказал я спокойно, насколько это было возможно в этой ситуации. — Болюк-эмини, иди туда и приведи его к нам!
— Аллах-иль-Аллах! Эмир, я не пойду,
