'Расследования Екатерины Петровской и Ко'. Компиляция. Книги 1-30 - Татьяна Юрьевна Степанова

уж точно были совсем не в порядке. Катя решила завтра же утром позвонить другой своей подруге, Нине, — она врач, она подскажет, куда обратиться.

— Кто там? — спросила она, на цыпочках подходя к двери.

— Это я. — Голос принадлежал не ночному призраку с ножом, а Сергею Мещерскому. — Катюша, это ты? Наконец-то методом «тыка» я вас нашел! Я тут уже полчаса езжу между домами, адрес в памяти восстанавливаю.

— Поднимайся на третий этаж, — велела Катя. — Анфиса, не волнуйся, это Сережка приехал. Помнишь Сережку? Я подумала — лучше будет, если сейчас в этом доме появится мужчина.

— Этот шибздик? — Анфиса хмыкнула. — Тоже мне мужчина. Ну ты даешь, Катька. Да он мне по локоть и тебе по локоть. От кого он нас с тобой сумеет защитить?

Глава 8. АНГЕЛИНА

Ангелина Зотова открыла дверь квартиры своим ключом. Хоть отец и дома — вон телик орет-разоряется на кухне, — звонить бесполезно. С отцом у Ангелины — война холодная и беспощадная.

В тесной прихожей, где сам черт ногу сломит от разного хлама, горит тусклая лампочка. Сколько помнит себя Ангелина, эта постылая лампочка вечна. На улице хлещут потоки воды, гроза. А здесь, в ободранной прихожей, сухо, как в крысиной норе. «Нора. Я вернулась в свою нору. И я не сделала то, что должна была сделать, не сумела». Ангелина без сил прислонилась к двери, секунду постояла в оцепенении. Потом медленно, словно каждое движение причиняло ей боль, начала стягивать с плеч насквозь промокшую кожаную куртку, испускавшую смердящую вонь сгнившей мездры. Куртку давно пора было выбросить на помойку, но Ангелина этого не делала — внешний вид и запах, исходивший от ее одежды, были ей совершенно безразличны. Она провела рукой по лицу, стирая дождевую влагу, — ничего, сейчас, сейчас все опять войдет в норму. Она ведь только что прямо на лестничной площадке приняла новую дозу. Сейчас все снова будет ништяк. И силы появятся.

Собственное отражение в зеркале заставило ее отвернуться. Нет, зеркала не созданы для таких, как она. Однажды летом она решила даже усугубить это впечатление — взяла и обрилась под ноль. Ходила, чувствуя себя совсем парией, отверженной. Но эта отверженность была сродни печати избранничества. Парни на улице глядели как-то странно, с прищуром. Почти все они были акселераты и казались Ангелине великанами. Если вы появились на свет женщиной, очень низкорослой женщиной, почти карлицей, «кнопкой», — весь мир представляется вам подошвой мужского сапога, подбитого гвоздями, который вот-вот наступит и раздробит вам хребет.

Тяжелые сапоги военного образца имелись у отца — Ангелина помнила их с одиннадцати лет.

— А, явилась наконец. — Голос отца с кухни.

— Не твое дело, заткнись.

— Я сейчас так заткнусь — не встанешь!

Ангелина прислушалась — судя по голосу, уже хорош. Но пьет сегодня один, без приятелей — без гнилозубого, насквозь прокуренного Матвеича с четвертого этажа, без вечно потного Жоры, без Силуянова с Черкизовского рынка, который гаже их всех. Она прошла в ванную — замызганную, оплеванную, — открыла воду и сунула голову под кран. После таких дел хоть отмокай, как вобла… Такими делами она еще не занималась — это было впервые. И неудачно. Ничего, первый блин всегда комом. Удар был неловкий, замах слабый… В следующий раз, который ждать себя не заставит, она знает, как и куда бить. Она снова взглянула на себя в зеркало. Сжала кулак и поднесла его к стеклу. Внезапно ее снова охватила слабость. Так уже бывало — и спешный прием таблеток не помогал. Сначала небывалый подъем сил, веселое животное бешенство — кажется, горы свернешь и любого встречного разорвешь пополам. А потом внезапно полный упадок сил. Холодный пот на лбу — вот как сейчас… Колени как ватные — видимо, от пережитого напряжения. Все-таки что там ни говори, а мандраж ее бил — там, у этого чертова подъезда на Пятнадцатой Парковой.

Но так и должно быть — плоть человеческая слаба, тем более такая хилая, женская. Зато дух… Он говорит: надо полностью покориться, сдаться всемогущей силе. И она понесет тебя на своих крыльях. И пребудет в тебе, а ты — в ней.

В животе громко заурчало. А жрать-то, оказывается, хочется всегда — даже после того, как увидела чужую кровь… Надо идти на кухню — там отец, но там и холодильник. По крайней мере рисовая каша в кастрюльке должна остаться. Холодный рис и вода — это был ее собственный «обет». Она посадила себя на такой рацион в порядке самодисциплины — это хилое, маленькое, сутулое женское тело должно почувствовать, кто над ним истинный хозяин.

В кухне, в раковине, — грязные тарелки, на плите кастрюли. Это отец варил себе какое-то мясное хлебово. Трупоед. Нестерпимо пахнет мясом, лавровым листом. На столе недопитая бутылка водки, соленые помидоры, сало с розовыми прожилками, с чесноком.

Ангелина сглотнула слюну, перевела взгляд на красный, в складках затылок отца. Трупоед. Все они — трупоеды, гниды и лавочники: отец, его нынешняя сожительница Шурка, Силуянов — у всех у них торговые палатки, пивные ларьки. Нет, они не алкаши, не люмпены, они — лавочники, крепко, со смаком пьющие под мясную закуску за ужином в конце своего трудового торгашеского дня.

Отец оглянулся через плечо, распространяя запах перегара и чеснока. Ангелина, опустив глаза, прошла к холодильнику.

— Что, жрать захотела, шлюха?

— Не твое дело.

— Значит, там, где до ночи шляешься, жрать тебе не дают? Домой взашей гонят?

— Отстань от меня! — Ангелина замерла перед открытым холодильником, чувствуя спиной взгляд отца. Вот, вот оно снова — точно огненный цветок внутри, — и слабости никакой нет. Ничего нет, только гнев поднимается, растет, подкатывает пылающим шаром к сердцу. Вот так было и тогда, полгода назад, зимой. Памятные зимние дни, когда она чуть было не сорвалась, чуть было не убила отца.

Прошлое никогда не умирает. Оно вечно с нами — верно сказано. И его порой неохота вспоминать. Зимой семейная война Зотовых из холодной стала горячей, как лава, — застарелый нарыв взаимной ненависти лопнул. Отец, пьяный, избил ее вот здесь, на кухне, так, что она потеряла сознание. А очнулась на полу с одной-единственной мыслью — убить его, освободить от его существования сам воздух их тесной квартиры. Нет, наверное, все-таки в тот раз отец в злобе своей что-то ей и в мозгах отбил, как отбил почки. Что-то перевернулось в голове и замкнуло — мысль об убийстве была такая тихая, простая, такая житейски обыкновенная… И ни страха, ни мандража, ни