Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Этель сказала:

— Суть в том, что каждый человек работоспособного возраста должен платить еженедельный страховой взнос, а потом получать пособие, когда заболеет, останется без работы, станет стар или овдовеет.

— Простое предложение, но оно преобразит нашу страну, — с энтузиазмом сказал Берни. — Теперь с пеленок и до гробовой доски — никто в нашей стране не будет нищенствовать!

— И правительство приняло этот документ? — спросила Дейзи.

— Нет, — сказала Этель. — Клем Эттли очень давил на Черчилля, но тот так и не утвердил его. Министерство финансов считает, что это обойдется слишком дорого.

— Чтобы его претворить в жизнь, придется нам сначала победить на выборах, — сказал Берни.

Забежала Милли, дочь Берни и Этель.

— Я ненадолго, — сказала она. — Эйби посидит с детьми с полчасика.

Свою работу она потеряла: сейчас женщины не покупали дорогих нарядов, даже если могли их себе позволить; но бизнес ее мужа по выделке кожи, к счастью, процветал, и у них уже было двое малышей, Ленни и Пэмми.

За какао они заговорили о том, кого все они обожали. О Ллойде новостей было немного. Раз в шесть-восемь месяцев Этель получала письмо на бланке посольства в Мадриде — с сообщением, что он жив, здоров и борется с фашизмом. Его произвели в майоры. Дейзи он не писал никогда, опасаясь, что письмо мог увидеть Малыш, но теперь это было можно. Дейзи дала Этель свой новый адрес и записала адрес Ллойда — номер полевой почты.

Может ли он приехать в отпуск — они не имели никакого представления.

Дейзи рассказала про своего брата Грега и про его сына Джорджи. Она знала, что уж от Леквизов меньше всего стоит ждать осуждения и что они порадуются вместе с ней такой новости.

Рассказала она и о семье Евы, оставшейся в Берлине. Берни был евреем, и когда он услышал о сломанных руках Руди, у него на глаза навернулись слезы.

— Надо было им выйти на улицы и драться с фашистскими сволочами, пока была возможность! — сказал он. — Как это сделали мы.

— У меня на спине до сих пор остались шрамы, — сказала Милли. — Когда на Гардинерз полиция двинулась на толпу и витрина не выдержала… Я их стеснялась, и Эйби их увидел, когда мы были уже полгода женаты… Но он сказал, что гордится мной.

— Да, драка на Кейбл-стрит была нешуточная, — сказал Берни. — Но мы положили конец этому сволочному беспределу. — Он снял очки и вытер глаза платком.

Этель обняла его за плечи.

— А я в тот день всех уговаривала остаться дома… Ты был прав, а я — нет.

Он печально улыбнулся.

— Такое нечасто случается.

— Но с фашизмом у нас было покончено, когда после событий на Кейбл-стрит ввели «Закон об общественном порядке», — сказала Этель. — Парламент запретил ношение формы политических партий в общественных местах. И это их добило. Раз они не могли разгуливать туда-сюда в своих черных рубашках, они больше ничего из себя не представляли. Консерваторы это сделали, надо отдать им должное.

Леквизы, семья политиков, говорили и о послевоенной реформе, которую планировали лейбористы. Их лидер, спокойный и гениальный Клемент Эттли, сейчас был заместителем премьер-министра Черчилля, а глава профсоюзов Эрни Бевин — министром труда. То, каким они видели будущее, внушало и Дейзи радостное волнение.

Милли ушла, и Берни отправился спать. Когда Дейзи с Этель остались одни, Этель спросила:

— Так ты действительно хочешь выйти замуж за моего Ллойда?

— Больше всего на свете! Как вы думаете, получится?

— Конечно. Почему же нет?

— Потому что у нас было такое непохожее окружение… Вы такие хорошие люди. Вы живете, чтобы служить обществу.

— Кроме нашей Милли. Она, как и брат Берни, хочет зарабатывать деньги.

— Но и у нее остались на спине шрамы после Кейбл-стрит.

— Это правда.

— Ллойд такой же, как вы. Политика для него не дополнительное занятие вроде хобби, это для него — главное в жизни. А я — эгоистичная миллионерша.

— Мне кажется, — задумчиво сказала Этель, — брак бывает двух видов: один — когда люди становятся партнерами, им удобно вместе, у них общие надежды и страхи, они вместе растят детей, помогают и поддерживают друг друга. — Дейзи поняла, что Этель говорит о себе и Берни. — А второй — дикая страсть, безумие, упоение и секс, возможно, с кем-то совсем не подходящим, может быть, с человеком, которым ты не восхищаешься, а может быть, на самом деле он тебе даже не нравится… — Дейзи была уверена, что она думает о романе с Фицем. Она затаила дыхание, понимая, что сейчас Этель говорит ей чистую правду, без прикрас. — Мне посчастливилось, у меня было и то и другое, — сказала Этель. — И мой тебе совет — если представится возможность такой сумасшедшей любви — хватайся за нее обеими руками, и черт с ними, с последствиями.

— Надо же, — сказала Дейзи.

Вскоре она уехала. Она чувствовала себя польщенной, что Этель открыла ей душу. Но когда она вернулась в свою пустую квартиру, ее охватила тоска. Она сделала себе коктейль — и вылила. Поставила на огонь чайник и сняла. Радиопередачи закончились. Она лежала в холодной постели и отчаянно жалела, что нет рядом Ллойда.

Она сравнивала семью Ллойда с собственной. У обеих жизнь текла не гладко, но Этель из неподходящего материала выковала семью сильную, готовую прийти на помощь, а вот Ольга, родная мать Дейзи, этого сделать не смогла —