Прости, но ты влюбишься! - Лина Винчестер
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Оставшись одна среди грязной посуды и отвратительной выпечки, я едва сдерживаю слезы. В последнее время я проваливаю одну задачу за другой. Напротив списка с планом достижений за учебный год не поставлено еще ни одной галочки.
На дисплее телефона загорается сообщение:
Сойер:
Задерживаюсь и пропускаю возможность увидеть тебя, перепачканную мукой. Готов поспорить, что это дико сексуально.
В любой другой день его слова пробудили бы рой бабочек в моем животе, но сегодня я способна лишь на слабую улыбку и взмах крыльев одной полумертвой бабочки.
Райли:
Печенью конец, как и мне. Стейтем согласился стать спонсором?
Сойер:
Да. Не переживай насчет печенья, есть идея. Дай мне немного времени, Гномик. И даже не вздумай ныть без меня, поняла?
Через полтора часа кухня снова чистая. Поднявшись в комнату, я стягиваю перепачканные мукой вещи и надеваю майку с шортами. Завалившись на кровать, беру с тумбочки «Похоть гнева», чтобы поскорее сбежать от реальности и не думать о завтрашнем дне, когда придется объясняться перед директором и представителями спонсоров, почему в бюджет вписалась лишь пара пачек «Орео».
В голове назойливо крутятся слова Сойера: «Не переживай, есть идея» – это действует как успокоительное для нервной системы. Даже если Сойер не найдет выход, он все равно будет рядом и поддержит, не напоминая о том, как я облажалась. Мне просто хочется получить немного поддержки.
Хлоя и Ви сочувствуют мне в общем чате, но быстро переключаются на обсуждение вчерашней драки. Об этом в Сети говорит уже вся школа. Каллум Брайт оказался слабаком и шантажистом, его репутация стремительно падает вниз. За сутки Сойер Вуд превратился из хмурого горячего парня в загадочного рыцаря мечты, защищающего честь девушек. Он всегда был таким, но люди открыли глаза только вчера.
Хлоя:
Он мой Ромео!
Ви:
Закатай губу, он Ромео для Райли.
Хлоя:
Да нет же! Сойер – идеальный Ромео для моей постановки, девчонки с ума сойдут, когда увидят его на сцене! Райлс, как думаешь, он согласится? Спросишь?
Райли:
Он будет не в восторге от этой идеи, но, конечно, спрошу.
Хлоя:
Ты лучшая! Когда стану знаменитым режиссером, буду часто упоминать твое имя в интервью и рассказывать, как Райли Беннет внесла свой вклад в мой карьерный путь.
Усмехнувшись, я откидываю телефон и возвращаюсь к книге, которую тут же захлопываю, когда раздается привычный стук в окно. Сев, я слежу за тем, как Сойер пролезает в комнату. Его волосы влажные от дождя, как и толстовка, которую он стягивает и бросает на спинку стула. К моему сожалению, под толстовкой надета футболка.
– Сколько раз я просила тебя не залезать в окно во время дождя. Вдруг поскользнешься, грохнешься и сломаешь что-нибудь.
– Тогда ты будешь за мной ухаживать, так что я в любом случае останусь в выигрыше.
Сойер ложится рядом и, перевернувшись на живот, обнимает подушку.
Я поворачиваюсь на бок и складываю ладони под щекой. Какое-то время мы молчим, глядя друг другу в глаза, ни один из нас даже не пытается заговорить или улыбнуться. Черные зрачки Сойера заполнили почти всю радужку, вытесняя серый цвет, и я готова проваливаться в темноту его глаз целую вечность. Не знаю, как рядом с одним человеком можно одновременно чувствовать трепет и умиротворение.
– Трумиротворение, – тихо говорю я, вжимаясь щекой в свои ладони.
– Что?
– Это то, что я испытываю, когда ты рядом.
– И что это означает на языке Райли Беннет?
– Что ты полный осел.
– Надо же, а я думал, это что-то из той Камасутры, которую ты читаешь. Ладно. – Закрыв глаза, Сойер пожимает плечами. – Тогда рядом с тобой я испытываю воздражение.
Его слова заставляют меня приподняться.
– Возбуждение и раздражение? – предполагаю я, стараясь скрыть надежду в голосе. – Воздержание и раздражение?
– Возмущение и раздражение, Райлс.
– Ложь, – выдыхаю я, опуская голову на подушку.
– Не я первый начал врать. – На его губах мелькает короткая улыбка, и меня накрывает новой волной трумиротворения.
– Как ты после сегодняшнего дня, Печенька? Как Зоуи?
– Она в порядке. А я, честно говоря, понятия не имею. Просто хочу, чтобы этот день закончился, – отвечает он, не открывая глаз. – Как папа?
– Все еще злится. Думала задобрить его домашним печеньем, но и тут облажалась.
– Кстати, насчет этого. Завтра утром перед началом ярмарки тебе нужно будет встретить машину с десертами из «Пинки-Милки».
Я внимательно смотрю на Сойера, а он продолжает лежать с закрытыми глазами, словно одним предложением только что не подарил мне надежду на то, что я сохраню за собой статус президента оргкомитета.
– Как? Подожди, а счет?
– Платить не надо.
– Рассказывай.
Я настойчиво трясу Сойера за плечо, но до меня вдруг доходит.
– Мишель, – догадываюсь я. – Ее папа – владелец «Пинки-Милки». Ты что, влез в долг из-за меня?
– Немного, мне дали скидку семьдесят процентов. Если бы не мамин срыв, у тебя бы вообще не было проблем.
– Боюсь спросить, как ты выбил скидку.
– Вот за эту часть разговора я волнуюсь, потому что тебе не понравится ответ.
Не знаю, что Сойер хочет сказать, но он абсолютно прав – мне уже заранее не нравится его ответ. Повисшая пауза убивает меня и, не выдержав, я шлепаю его по плечу.
– Говори уже!
– Я веду Мишель на зимний бал.
Одна фраза рушит мои мечты и планы по кусочкам. Это был наш уговор, что в выпускном классе мы пойдем как на зимний бал, так и на выпускной вместе, вне зависимости от того, будем ли в отношениях с кем-то другим. Этот уговор был заключен три года назад, пятого мая, в полдень, в парке Ветеранов рядом с огромным старым истребителем. Договор был заключен не только на словах, но и подкреплен рукопожатием, перед которым мы плюнули на ладони. Идея была моей, конечно же, я уже тогда искала любой способ обменяться слюной с Сойером.
– Ты нарушил наш договор.
– Ради тебя, Райлс.
В таком случае плевала я на место
