Весь Роберт Маккаммон в одном томе - Роберт Рик МакКаммон

нравилось, но сейчас он готов был делать что угодно, лишь бы не концентрироваться на том факте, что этот член Темного Общества ему ранее не встречался, и никого, кто бы обладал подобными способностями, Лоусон никогда не видел. Тем не менее, эта мысль упрямо проскальзывала в сознание, заставляя его беспокойно ворочаться в попытках отстраниться от страшных фактов.

Нет, члены Темного Общества и раньше умели перевоплощаться, но чтобы так…

Лоусону не давал покоя вопрос, что позволило этим тварям так… далеко продвинуться в своем умении менять форму?

Так, с сигарой в зубах и с убранными клыками — ведь настоящий вампир-джентльмен не должен иметь привычки показывать зубы без повода — Лоусон сделал первый шаг, но чуть не упал от боли, которой отозвалось переломанное и избитое тело. Пришлось остановиться и сделать несколько лихорадочных вздохов, пока восстанавливалось помутившееся от боли зрение, а ноги переставали дрожать. Это заняло чуть меньше минуты.

Дальше пришлось озаботиться тем, чтобы найти удобный балкон и обеспечить себе наиболее простой и безопасный спуск вниз.

Он направился прочь отсюда, оставляя за собой клубы дыма, как если бы те были призраками прошлого, преследовавшими его память.

Глава 3

Когда Лоусон достиг деревянных ворот, на которых был вырезан коленопреклоненный Иисус, его рот был полон крови. Кровь бежала по его подбородку, он старался очистить ее с помощью носового платка, но это было бесполезно.

Сила воли покидала его.

Это была битва, в которой он сражался долго и жестоко — каждый день своей проклятой жизни, но он знал, что эта битва — как битва при Шайло[173] — была обречена на поражение.

Ворота не были заперты, за ними виднелась каменная тропа, ведущая через сад. Сверчки стрекотали в траве, другие насекомые жужжали и тихо напевали свои песни в гуще крон деревьев. Это было местом мира… но в той части души Тревора Лоусона, что еще принадлежала человеку, уже не осталось места для мира.

Он последовал за убегающей вперед тропой мимо белокаменной церкви с высоким шпилем и мимо колокольни, вскоре упершись в небольшой дом неподалеку. Подойдя к его старому крыльцу, бережно укрытому тенью, Лоусон дернул за шнур, заставивший звонкий колокольчик по ту сторону двери нежно запеть.

Он ждал, чувствуя запах крови, окрашивающей его. Желудок сжался в тугой узел, но вены при этом ликовали.

Через несколько мгновений в окнах дома показался перемещающийся теплый свет огня, и фигура в темно-синей рясе, подпоясанной красным шнуром, появилась на пороге. Человек держал в руках подсвечник с парой свечей, свет которых выхватил из тени лицо Лоусона, отмеченное печатью насилия и жестокости.

— Ох… — вздохнул пожилой мужчина, болезненно нахмурившись. Его волосы казались белым облаком, лицо усеивали глубокие морщины, а широкий квадратный подбородок и величественный нос наводили на мысль о том, как хорош Господь в качестве скульптора, раз мог соорудить из плоти столь благородное создание. — Подозреваю, что это не коровья кровь, так ведь?

Лоусон сумел лишь покачать головой, ненавидя себя за то, что сделал.

— Заходи, — вздохнув, пригласил старик. — И старайся не закапать мне весь пол.

— Она почти засохла… — бесцветно отозвался Лоусон, переступая порог. Дверь закрылась за ним, и перед глазами предстала уютная гостиная с несколькими мягкими креслами и коричневым диваном. Над камином висело белое Распятие, от одного вида которого начинало жечь глаза, поэтому Лоусон несколько раз моргнул и отвернулся. Похоже, и с этим дела становились все хуже.

— Ты, — обратился отец Джон Дейл со смесью осуждения и сочувствия. — Выглядишь ужасно.

Никакого комментария не последовало, и старик тяжело вздохнул.

— Что ж, мы тебя, конечно, приведем в порядок, но… о, Господи, твое пальто! Оно безнадежно испорчено. Могу ли я спросить… кто обеспечил тебя обедом сегодня?

Лоусон снял свою шляпу и нервно пробежался рукой по своим чуть растрепанным светлым волосам. Он чувствовал себя столетним старцем, хотя на деле ему было пятьдесят один, а на внешность никто не дал бы ему больше тридцати. Этим награждает новая жизнь — внешний облик сохраняет те черты, которые были у тебя перед перерождением, а Лоусону тогда было двадцать семь.

— На Дофин-Стрит лежал один пьяница, — голос его был упавшим и сокрушенным, взгляд уткнулся в гладкие половицы. — Среднего возраста. Он… спал. Я хотел просто пройти мимо, я пытался!

— Но не слишком успешно, как я погляжу, — отец Дейл оценивающе посмотрел на него, отставив подсвечник на небольшой столик.

Крыть было нечем, и болезненно-отеческое осуждение старика было совершенно справедливо и понятно.

— Нет. Не слишком, — Лоусон повесил свою шляпу на настенный крюк, взгляд его сделался отстраненным и каменным. — Он просто… был там, и он пах бурбоном и дымом. Его кровь была такой свежей. Проклятье! Я старался пройти мимо, клянусь, но…

— Я знаю, — был ответ. Священник и вправду знал.

Кулаки Лоусона отчаянно сжались, а взгляд с мольбой метнулся к святому отцу.

— Да, я почти убил его. Я не понимал, что делаю. Схватил его, утащил в укромное место и выпил его почти досуха, потому что только так живут твари, вроде меня. Такова моя история, не так ли? Она не могла быть иной…

— Твоя история такова, когда Тьма берет верх над тобой, мой друг. Но в твоей власти написать новую.

— Красными чернилами? — по лицу Лоусона пробежала нервная кровавая усмешка, которая могла бы напугать любого в Новом Орлеане, но отец Дейл слишком хорошо его знал. Он поддерживал его, как только мог, потому что, несмотря на свою богопротивную природу, часть отчаявшейся человеческой души Тревора Лоусона все еще тянулась к стороне ангелов и Господа.

— Со временем эти чернила станут синими.