Весь Генри Хаггард в одном томе - Генри Райдер Хаггард

Прислужница в страхе попятилась.

Фараон приказал увести сидонца и казнить предателя на рыночной площади, но сидонец, которого звали Курри, бросился к ногам Скитальца, моля пощадить его. Скиталец не знал пощады только в пылу битвы, когда кровь его кипела, и сейчас он сжалился над сидонцем.

— Будь милосерден, о фараон Менепта! — воскликнул он. — Пощади этого человека. Он спас мне жизнь, когда матросы хотели выбросить меня за борт. Позволь мне заплатить ему свой долг.

— Раз ты этого желаешь, я его пощажу, — ответил фараон, — но помни: злобная месть всегда крадется по пятам простодушного милосердия и взыскивает долги задолго до срока.

Вот как случилось, что Курри отдали царице, он стал ее ювелиром и начал делать для нее украшения из золота и серебра. Скитальцу отвели покои в королевском дворце — фараон решил поставить его во главе своих телохранителей, ему нравилось, что он так красив и силен.

Когда Скиталец покидал тронный зал вместе с Реи, царица Мериамун снова посмотрела на него и на этот раз долго не отводила глаз, ее бледное, цвета слоновой кости лицо зарделось тем алым цветом, каким сидонцы покрывают украшения из слоновой кости для сбруи царских лошадей. Скиталец заметил и неожиданное смятение царицы Мериамун, и ярко вспыхнувший румянец, и хоть она была очень хороша собой, ему все это очень не понравилось, в сердце закралось недоброе предчувствие. И потому, оставшись наедине с Реи, он заговорил о царице и попросил старого жреца объяснить, что означает ее поведение.

— Мне показалось, что царице словно бы знакомо мое лицо, как будто она видела меня раньше, и даже испугалась, — сказал он, — но я никогда не видел ее, сколько ни странствовал. Да, она красавица, и все же… но нет, нельзя обсуждать царей и цариц, когда ты находишься в их царстве.

Реи в ответ на слова Скитальца только улыбнулся. Однако Скиталец почувствовал, что он встревожен, и, вспомнив, как горячо Реи просил его вынуть из шлема наконечник копья, стал его настойчиво расспрашивать. И в конце концов Реи сдался, ему очень нравился чужеземец, а тайна, которую он хранил, слишком долго жгла его сердце, и потому он отвел Скитальца в свои собственные покои во дворце и стал рассказывать историю царицы Мериамун.

Глава 6

Начал свой рассказ Реи, жрец Амона и главный зодчий фараона, медленно и словно бы неохотно, но скоро увлекся, как часто случается со старыми людьми, тем более что ему самому хотелось поделиться мучившей его тайной.

— Царица прекрасна, — сказал он. — Уверен, ты не видел более красивой женщины во всех своих странствиях.

— Да, она и в самом деле красавица, — согласился Скиталец. — Надеюсь, она счастлива со своим супругом-фараоном и радуется тому, что она — царица.

— Об этом-то я и хочу рассказать тебе, хотя, может быть, мне придется заплатить за это жизнью, — сказал Реи. — Но что стоит жизнь старика, особенно если я смогу умереть с легким сердцем, а ты, Скиталец, когда все узнаешь, может быть, поможешь и ей, и мне. Ее повелитель фараон Менепта — сын божественного Рамзеса, вечноживущего фараона, сына Солнца, воссиявшего в Осирисе.

— Это означает, что он умер? — спросил Скиталец.

— Он воссиял в Осирисе, — ответил жрец, — а царица Мериамун — его дочь от другой наложницы.

— Как, брат женился на сестре? — изумился Скиталец.

— Таков обычай у наших фараонов с незапамятных времен, когда правили еще дети Гора. Очень древний обычай.

— Чужестранцы должны уважать обычаи страны, которая оказывает им гостеприимство, — учтиво заметил Скиталец.

— Да, древний, священный обычай, — продолжал Реи, — но женщины, которые обычаи устанавливают, часто их же и нарушают. И меньше всех склонна их чтить царица Мериамун, даже самые древние. Но однажды ей пришлось смириться, и вот как это произошло. У ее брата Менепта, нынешнего фараона, который был правителем Куша[499] при жизни своего божественного отца, было много единокровных сестер, но из всех из них Мериамун была самая красивая. Да, она хороша, народ называет ее Дочь Луны, и к тому же она умна и не ведает страха. Но это еще не все — она сумела постигнуть всю тайную мудрость нашей древней страны, а такое редко бывает доступно даже нашим царицам. Никто не владеет такими знаниями, как Мериамун, разве что в прежние времена царица Тайя… И всему научил ее я, я и еще один учитель.

Жрец умолк и, судя по его лицу, задумался о чем-то печальном.

— Я учил ее с детства, — наконец продолжал он, — и если бы только я был единственным ее наставником… После своего божественного отца и матери она больше всех любила меня. А любила она мало кого. Но из всех, кого она не любила, ей был особенно ненавистен ее царственный брат. Он косноязычен, а она остра на язык. Она бесстрашна, а он боится войны. Она его с детства презирала, издевалась над ним, язвила своими беспощадными насмешками. Даже в состязаниях на колесницах обгоняла — поэтому его отец фараон поручил ему командовать всего лишь пехотой, — быстрее его отгадывала загадки, которые у нас в Египте так все любят, и радовалась, побеждая его. А победить его было нетрудно, ведь божественный наследник — тяжелодум, а ум Мериамун остр и быстр, и она не уставала глумиться над ним. Еще маленькой девочкой она завидовала ему, потому что он будет носить двойную корону Египта и держать в руках хеку, нехех и уас[500], а она будет жить в праздности и тщетно жаждать власти.

— Тогда почему из всех сестер он выбрал себе в жены именно ее? Очень странно, — сказал Скиталец.

— И в самом деле странно, и вообще вся эта история очень странная. Отец царевича, божественный Рамзес,