Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Руби, прежде чем мы начнем, покажи, пожалуйста, моей маме, где находится дамская комната.

И Руби с Этель вышли.

Ллойд сел рядом с Робертом и, пока было время на разговор, спросил:

— Как ваши дела?

Теперь Роберт был владельцем ресторанчика, очень популярного у молодых людей, на которых жаловалась Руби. Откуда-то он узнал, что в тридцатые годы таким людям пришелся по душе Кембридж, совсем как в двадцатые — Берлин. Его новое заведение носило то же название, что и прежнее, — бистро «Роберт».

— Дела идут, — ответил он. Тень омрачила его лицо — тут же исчезнувшая, все же это была тень настоящего ужаса. — На этот раз, надеюсь, мне удастся сохранить то, что я создал.

— Мы делаем все, что можем, чтобы справиться с фашизмом, — сказал Ллойд. — И один из способов это сделать — такие собрания, как это. Ваш рассказ нам очень поможет, откроет глаза людям. — Роберт собирался рассказать о своей жизни при фашизме. — Многие говорят, что здесь ничего подобного произойти не может, но они ошибаются.

Роберт мрачно кивнул, соглашаясь.

— Фашизм — это ложь, но ложь заманчивая.

Ллойд хорошо помнил поездку в Берлин три года назад.

— Я часто думаю, что стало с тем бистро «Роберт», — сказал он.

— Я получил письмо от друга, — сказал Роберт с печалью в голосе. — Никто из прежних завсегдатаев больше там не бывает. Винный погреб братья Маке пустили с молотка. Теперь их клиентура — полицейские в средних чинах да бюрократы… — Еще более скорбно он добавил: — И скатерти больше не стелют…

Но вот он резко сменил тему:

— Ты бы хотел сходить на бал в Тринити?

Большинство колледжей проводило летние балы в честь окончания экзаменов. Вместе с другими праздниками и пикниками эти балы проходили в Майскую неделю — вопреки логике, она была в июне. Бал в Тринити славился своей роскошью.

— Хотел бы, конечно, но не могу себе этого позволить, — сказал Ллойд. — Ведь билет туда, кажется, стоит две гинеи?

— Мне тут дали один билет. Но я могу отдать его тебе. Несколько сотен пьяных студентов, отплясывающих под звуки джаза, — для меня это кошмар.

Искушение было велико.

— Но у меня нет фрака… — На университетских балах следовало быть во фраке и белом галстуке.

— Могу тебе одолжить свой. В талии будет широковат, но роста мы одного.

— Тогда — с удовольствием, большое спасибо!

Вернулась Руби.

— У тебя замечательная мама, — сказала она Ллойду. — Я и представления не имела, что она когда-то была служанкой!

— Я знаю Этель больше двадцати лет, — сказал Роберт. — Она действительно необыкновенная женщина.

— Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не встретил подходящую девушку, — сказала Руби Ллойду. — Ты ищешь кого-то вроде нее, а таких не много найдется.

— Уж в этом ты права, — ответил Ллойд. — Таких, как она, больше нет.

Руби поморщилась, как от боли.

— Ты что? — спросил Ллойд.

— Зуб болит.

— Надо сходить к врачу.

Она посмотрела на него так, словно он сказал невесть какую глупость. Он сообразил, что при жалованье горничной она просто не могла себе позволить визит к дантисту, и почувствовал себя дураком.

Он подошел к двери и заглянул в главный зал. Как многие протестантские церкви, это было простое прямоугольное помещение с побеленными стенами. День был теплый, и окна из простого прозрачного стекла были открыты. В зале не осталось свободных стульев, и публика выжидающе притихла.

Когда Этель вернулась, Ллойд сказал:

— Если никто не возражает, я открываю собрание. Потом Роберт выступит со своим рассказом, а мама сделает политические выводы.

Все согласились.

— Руби, будешь поглядывать, не появятся ли фашисты? Если что, дай мне знать.

— Что, в этом есть необходимость? — обеспокоенно нахмурилась Этель.

— Думаю, мы не должны полагаться на их обещания.

Руби сказала:

— Они встречаются в четверти мили вверх по дороге. Я не возражаю выглядывать время от времени.

Она вышла через заднюю дверь, а Ллойд провел остальных в зал. Сцены не было, но в дальнем конце зала стоял стол с тремя стульями и кафедрой сбоку. Этель и Роберт заняли свои места за столом, а Ллойд подошел к кафедре. По залу пронесся шум приглушенных аплодисментов.

— Фашизм наступает, — начал Ллойд. — И что опасно, он выглядит привлекательно. Он дает безработным ложные надежды, он рядится в фальшивый патриотизм, как сами фашисты — в псевдовоенную форму.

К отчаянию Ллойда, британское правительство стремилось умиротворить фашистские режимы. Правительство было коалиционное, и доминировали консерваторы, с небольшим количеством либералов и горсткой отщепенцев-лейбористов, порвавших со своей партией. Всего через несколько дней после того, как они были переизбраны в прошлом ноябре, министр иностранных дел предложил отдать значительную часть Абиссинии итальянским захватчикам и их лидеру-фашисту Бенито Муссолини.

Что еще хуже, Германия перевооружалась и вела себя угрожающе. Лишь два месяца назад Гитлер нарушил версальский договор, послав войска в демилитаризованные рейнские земли, — и Ллойд с ужасом видел, что ни одна страна не собиралась его останавливать.

Все его надежды, что фашизм мог оказаться временным отклонением, уже развеялись. Ллойд считал, что демократические страны — такие, как Франция и Великобритания, — должны быть готовы сражаться.