Librum Debitori - Гильберт Бриссен

 Зачем возвращаться туда, где нет больше Её, где незачем больше продолжать бороться? Не проще ли…

 - Сломай меня, изотри в порошок, развей по ветру — и не пройдет и года, как ты снова меня воскресишь, как тогда. Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду. Если ты захочешь.

 Я почти услышал это, и осознание было подобно падению на острейший нож — болезненным и неожиданным. Море все еще продолжало гипнотизировать меня, но огонек упорства засветился во мне и светился он лазурью.

 - Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду.

 Нет больше места для отступления. Нет больше трусливых путей назад. Здоровый или искалеченный, молодой или старый, сильный или беспомощный — но я должен найти способ вернуть ее обратно. А дальше все будет хорошо.

 Бесконечность белого под бесконечностью серого. Низкие, давящие облака. Мертвая тишина. Холод, постепенно вползающий повсюду. Свинцовые от усталости ноги. Остановиться — сдаться, идти — сколько еще? Не обманула ли меня надежда, отправив на иную смерть в пустоши? Не слишком ли я слаб, чтобы пройти холодные земли отчаяния?

 Серебро поддерживало меня, и когда я перестал чувствовать ноги, оно продолжало шагать ими дальше.

 И Море отступило. Шепнуло, что скоро вернется, но отступило.

 Некто стоял передо мной, с лицом, укутанным пеленой злобы и глазами, устремленными в ад. Слова текли из него черным потоком и душили меня, но это было терпимо. Я знал, что красное плетение не даст мне умереть так быстро, а он — он был моим испытанием. Бежать обратно означало снова предать ее, верившую в меня до конца. И я осмелился остаться.

 Это было действительно больно. Его ненависть пронзила меня ледяными клинками и словно сотня зубов вдруг заболела там, где прошли их острые тела. Даже красное и черное плетения не могли сдержать все это сразу, но сквозь мучительные спазмы моя Маска вдруг улыбнулась ему — улыбкой чудовища, наслаждавшегося страданием, и он отступил. Короткий возглас, шум, стон — и тишина. Красные знаки отступили от глаз, возвращаясь в свой хоровод, и зрение, пусть еще слабое, начало возвращаться.

 Ради Соусейсеки, ради ее веры в меня я должен был выжить.