Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Дали мы им жару, правда?

— Еще как дали! — усмехнулся Ллойд.

Володя положил руку на плечо Фрунзе:

— Неплохо для горстки школьников, а?

— Но собрание они нам сорвали, — сказал Вальтер.

Ребята уставились на него, возмущенные тем, что он омрачает их триумф.

— Мальчики, подумайте серьезно, — с досадой сказал Вальтер. — Пришедшие к нам на собрание в ужасе разбежались. Сколько времени пройдет, прежде чем все эти люди снова решатся пойти на политическое собрание? Нацисты своего добились. Сейчас опасно даже слушать выступления членов любой другой партии. И главный пострадавший сегодня — это Германия.

— Ненавижу этих чертовых коричневорубашечников, — сказал Володе Вернер. — Я думаю, не присоединиться ли к вам, коммунистам.

Володя пристально посмотрел на него внимательными голубыми глазами и тихо сказал:

— Если ты серьезно хочешь бороться с нацистами, то, может быть, для тебя найдется более существенное дело.

«Интересно, — подумал Ллойд, — что Володя имеет в виду?»

Тут в зал вбежали Мод и Этель, обе говорили одновременно, плакали и смеялись от облегчения; и Ллойд забыл о словах Володи и больше не вспоминал.

Через четыре дня Эрик фон Ульрих пришел домой в форме юных гитлеровцев.

Вид у него был торжествующий.

Он был в коричневой рубашке, совсем как у штурмовиков, со всякими нашивками и нарукавной повязкой со свастикой. Еще у него был черный галстук установленного образца и черные шорты. Он был солдат-патриот и стремился служить своей стране. И наконец, теперь у него было свое общество.

Это было даже лучше, чем болеть за «Херту», любимую футбольную команду берлинцев. Иногда Эрика водили на матчи — по субботам, если отцу не надо было идти на собрание. Тогда он испытывал такое же ощущение принадлежности к большой группе людей, захваченных общим чувством.

Но «Херта» иногда проигрывала, и он возвращался домой безутешным.

Нацисты были победителями.

Он содрогался от ужаса при мысли о том, что скажет отец.

Его злило то, что родители все время стремились идти не в ногу со всеми. В ряды юных гитлеровцев вступили все мальчишки. У них были спортивные состязания, песни и приключения в лесах и полях за городом. Они были бравые и подтянутые, верные и надежные.

Эрика очень беспокоила мысль, что когда-нибудь, возможно, ему придется воевать — ведь воевал и его отец, и его дед, — и он хотел быть к этому готовым, хотел быть натренированным и закаленным, дисциплинированным и боевым.

Нацисты ненавидели коммунистов — но и родители тоже их ненавидели. Нацисты ненавидели и евреев — ну так что же? Фон Ульрихи — не евреи, так какая им разница? Но мама и отец упрямо отказывались вступать в партию. Ладно, Эрик сыт по горло стоянием в стороне — и решил бросить им вызов.

И умирал от страха.

Как обычно, когда Эрик и Карла вернулись из школы, ни мамы, ни отца дома не было. Ада неодобрительно скривила губы, подавая чай, но лишь сказала:

— Вам придется убрать со стола самим: у меня страшно болит спина, я пойду прилягу.

Карла забеспокоилась.

— Ты из-за этого ходила к врачу?

Ада помедлила, но потом ответила:

— Да, из-за этого.

Она явно что-то скрывала. При мысли, что Ада может заболеть — и лгать об этом, — Эрику стало неуютно. Он никогда бы не зашел так далеко, как Карла, и не сказал, что он любит Аду, но всю жизнь она была добра к нему, и он был привязан к ней больше, чем готов был признать.

— Надеюсь, тебе скоро станет лучше, — все так же обеспокоенно сказала Карла.

В последнее время, к своему замешательству, Эрик стал замечать, что Карла повзрослела. Хотя он был на два года старше, но по-прежнему чувствовал себя ребенком, а вот она частенько вела себя как взрослая.

— Все будет в порядке, мне просто надо немного отдохнуть, — успокаивающе сказала Ада.

Эрик сунул в рот кусок хлеба. Когда Ада вышла из комнаты, он, прожевав, сказал:

— Пока я среди младших, но, как только мне исполнится четырнадцать, я начну продвигаться.

— Ты спятил? — сказала Карла. — Папа будет рвать и метать!

— Господин Липман сказал, что, если отец попытается заставить меня выйти из «Гитлерюгенд», у него будут неприятности.

— Замечательно, — сказала Карла. Она научилась говорить с такой едкой насмешкой, что порой это больно задевало Эрика. — Значит, по твоей милости у папы будут неприятности с нацистами. Какая отличная мысль! Какая польза для всей семьи!

Эрик оторопел. С этой точки зрения он ситуацию не обдумывал.

— Но все мальчишки в моем классе — вступили, — сказал он возмущенно. — Все, кроме француза Фонтейна и еврейчика Ротмана.

Карла намазывала на хлеб рыбный паштет.

— А зачем тебе вести себя как все? — спросила она. — Большинство из них — дураки. Ты же сам мне говорил, что Руди Ротман у вас в классе самый умный.

— Да не хочу я быть как француз и Руди! — выкрикнул Эрик и, к своему стыду, почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. — Почему я должен играть с теми, кого никто не любит? — именно это дало ему смелость поступить против воли отца: он