"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна

Горяна жила в старой «Малфридиной избе» – так это строение называли даже те, кто самой Мальфрид, старшей сестры Ингвара, в Киеве не застал. Приходя туда, Эльга охотно нянчила дитятю – сейчас это был единственный ее внук, единственная надежда Олегова рода, что росла у нее на глазах. В нем, как в почке, скрывалось будущее дерево, которое Эльга надеялась вырастить, ради которого принимала все труды и тревоги своей жизни.

– Как здоровье твое? – приветливо расспрашивала Эльгу невестку.

– Сейчас лучше, только слабость, – тихо отвечала та.

Молодая женщина не отличалась красотой, имея слишком острые, неправильные черты лица, неровно сидящие, хотя и белые зубы. Белый шелковый убрус подчеркивал смуглость лица – по матери Горяна имела четверть болгарской крови. Однако Эльга помнила, какой цветущей, пылкой, уверенной была она в девушках – пока верила, что рука Господня поведет ее к чести и славе. Она мечтала о подвижничестве, о проповеди, даже о мученичестве. И вот Господь послал ей испытания, но где же помощь? Проповедовать она могла только своей челяди, а та, боясь Гнева князя, на крещение не отваживалась. Проповедь же самому Святославу приводила только к лишним ссорам. Тот давно уже тяготился второй женой, жаждал вернуть Прияну, так и сидевшую с его первенцем в Свинческе, но пока не решался отослать правнучку Вещего обратно к отцу. И Горяна знала об этом, но принимала как еще одно испытание. Гордилась последним, что ей оставалось – стойкостью в принятии божьей воли.

Надеясь расшевелить ее хоть немного, Эльга рассказывала Горяне об исканиях Воюна, когда, прослышав о приезде старшей княгини, в избу вошел Святослав. При его появлении Горяна встала и чинно поклонилась. Святослав кивнул ей в ответ, коротко спросил, здорово ли дитя, подошел поцеловать Эльгу. Встречаясь с матерью у себя дома, он всегда был ласковее и приветливее, чем у нее на Святой горе.

Но у матери он хотел спросить не только о здоровье.

– Что, старик тот укромовский не уехал еще? – Святослав уселся напротив Эльги, державшей на руках младенца.

– Не знаю, – улыбнулась Эльга, желая сперва выяснить цель вопроса.

– Сфеня меня потом надоумил: надо бы его потрясти про тех лиходеев. Если его сваты в разбой подались, то не может он совсем ничего об этом не знать! Я Иворовича видел, он рассказал: укромовские были в Плеснеске с нашими в те же дни и с них хотели ответа спросить. Ну да шиш им вышел. Я сам теперь с них спрошу. Все концы сходятся.

– Тут есть еще одно дело, – Эльга попыталась отвлечь его мысли от Воюна, – ты ведь не знаешь, что эту деву уведенную сам Етон в жены просит.

– Что-о? – Святослав даже развеселился. – Ерш твою в киль! С чего бы это?

– Он, оказывается, еще при рождении ее, пока сам был стариком, перстень ей подарил и обещал приехать, как она в годы войдет. Да ее раньше, что ли, отдали замуж, его не дождались…

– А старинушка голову сложил! – усмехнулся Святослав, своей рукой и уложивший Етона.

– Но теперь это очень удачно выходит.

Эльга кивком подозвала Малушу и отдала ей ребенка, чтобы свободнее говорить. Отправляясь к Горяне, она всегда брала с собой младшую ключницу: мать Малуши, Предслава, была старшей сводной сестрой Горяны, и Эльга не хотела упреков, что не дает им видеться. Малуша, хоть и не чувствовала к Горяне особой любви – в детстве они не знали друг друга, а сейчас Горяна была слишком сосредоточена на собственных несчастьях, – на Щекавицу ездила охотно. Сегодня она собиралась особенно тщательно: перечесала косу, надела очелье с серебром и собственные низки из разноцветных стеклянных бусин «с глазками». Проезжая по городу впереди княгини, за седлом у Хотигостя, Малуша в крашеном варяжском платье и желтом кожухе на белке выглядела не хуже любой дочери боярской. Святослав поздоровался с ней только взглядом – даже не кивнул, и то ради их дальнего родства. Однако она, приняв младенца и встав с ним поодаль, тайком разглядывала лицо Святослава и пыталась угадать: помнит ли он тот случай во время драки?

– Если мы ее отдадим, – продолжала княгиня, – то у Етона будет жена, которой он будет обязан нам. Укромовский жрец будет нам благодарен и тоже обязан – ради дочери. А в этой волости нам очень важно иметь мир. Ведь это рубеж между Деревами и Волынью. Там рядом Горинец – первая наша твержа на Волыни. Там нет мира – и мы потеряли людей, есть потери у Вуефастича, у Острогляда. Сам Унерад глаза лишился. Если тамошний старейшина будет нашим другом, то в Горинец уже можно будет послать посадника…

– Я не хочу никаких посадников! – Святослав ударил кулаком по колену. – Говорил ведь уже! Мои отроки взяли эту землю на щит, и они будут брать там дань!

– Если ты будешь каждый год посылать отроков на Волынь, то никогда не пойдешь дальше! Не ты ли хотел взять столько земель, сколько было лишь у каганов? И что? Год за годом воевать на Горине? И с каждым годом брать все меньше и меньше, пока там не останется один бурьян да пепелище? Пусть там сидит посадник, связанный с местной старейшиной, собирает дань и посылает тебе. А ты будешь брать у них воев и ходить с ними… хоть на каганат, хоть на Гурган. Разве я не то тебе предлагаю, чего хочешь ты сам?

Святослав помолчал. Слова матери звучали разумно, но из них следовало, что поборы с земель, завоеванных его людьми, пойдут ее людям. Братьям Свенельдичам, сыновьям Пестрянки, Острогляду, Себенегу и прочим прибившимся к руси полянским боярам.

– Рано там посадника… Я еще с тем разбоем дело не прояснил. Этот клюй бородатый приехал суда искать, а ни истцов, ни видоков не привез! Нечисто там у них с этим убийством, и с разбоем еще того хуже…

Доводы разума не способны были одолеть упрямства: Святослав не мог себя заставить дать Етону хоть что-нибудь из того, о чем тот просил. Не то что знатную невесту – пожаловать ему хромую курицу для Святослава означало поступиться своим достоинством победителя и владыки.

Эльга молчала, сложив руки на коленях. Она пыталась помочь своему сыну достичь именно того, к чему стремился он сам. Но сам же он мешал себе гораздо больше, чем те, кого он считал своими недругами.

Возвращаясь домой, Эльга увидела на скамье под навесом «девичьей» избы Воюна: тот сидел возле Обещаны, держа ее за руку, они тихо разговаривали, и лица у обоих были горестные. При виде княгини, въезжающей в ворота, они встали и поклонились; сойдя с коня, Эльга кивнула Воюну и молча прошла в избу. Порадовать его ей было нечем. Мистина прав: укромовскому старейшине лучше побыстрее уехать, пока Святослав за него не взялся. Но если она посоветует – или прикажет ему это открыто, то лишь раздует подозрения.

Малуша вошла в избу вслед за госпожой и остановилась у двери, ожидая, не будет ли приказаний. Ближние служанки, Совка и печенежка Инча, снимали с княгини шубу на горностаях, верхний платок, уличную обувь. В избе было тепло, сквозь пузырь на оконце с отодвинутой заслонкой пробивался рассеянный солнечный свет, и сама истобка с ее коврами, цветными покрывалами, расписной посудой, литыми светильниками и резными укладками напоминала большой ларь с сокровищами.

– Госпожа… – Когда с раздеванием было покончено, Малуша неслышно приблизилась.

– Да? – Эльга подняла глаза. Лицо у нее было невеселое и задумчивое. – Вот что… хорошо, что ты не ушла. Там сейчас на дворе Воюн с дочерью сидит. Поди к ним. Посоветуй – пусть он восвояси едет поскорее, если не хочет худших бед дождаться. Не говори, что это я передала, пусть как бы от тебя самой. Ты девушка сметливая, справишься.

– Я все исполню, что скажешь, госпожа. Только… дозволь мне слово молвить? Князь сказал, там дело неясное с тем убийством. Я про Вуефастича знаю кое-что, – ответила Малуша на удивленный взгляд княгини, никак не ждавшей, что младшая ключница участвовала, пусть и молча, в ее беседе со Святославом о столь далеких от ее разумения делах.

– И что ты знаешь?

– Он сам перед укромовскими свою вину ведает.

– Кто тебе сказал?