Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

неисправим — его безудержно тянуло к людям, к веселью, к песне. И вот однажды, наслушавшись рассказов торгового человека, Моисей исчез, бросив беременную жену.

Долгое время он отсутствовал. Жена родила девочку, поплакала, и совсем стала забывать о непутевом муже, как неожиданно Моисей объявился. Пришел он в куцом „немецком“ пиджаке, без бороды, с подстриженными „по-мирскому“ волосами. Жена, увидев его таким, заголосила от несказанного позора. Суровые староверы не могли простить ему отступничества и отшатнулись от „еретика“. Моисей покаялся и вновь отрастил бороду. Но это не спасло его — чудесная жизнь городов, далекая Россия лишили его покоя и он давал выход тоске в рассказах о необычных приключениях с ним. Угрюмые раскольники слушали недоверчиво. Репутация пустоболта и враля прочно укоренялась за Моисеем. Он стал терять свой веселый нрав и начал пить. Во хмелю Моисей был буен — лез в драку, длинно и замысловато ругал староверов, поносил обычаи, а дома смертным боем колотил жену и малую дочь, виня их в своем возвращении. Эта страсть к „диавольскому зелью“ и дерзкие слова о двоеперстии окончательно оттолкнули от него раскольников-однодеревенцев. Он стал поганым „чашником“. Когда Моисей входил в чью-либо избу, иконы немедленно завешивались пологом, стакан, из которого он пил, разбивался… Старики решили проучить отступника, чтобы уберечь от соблазна молодежь. Моисей не стал ждать этого и ушел с женой и дочерью жить на Большую реку.

Жена вскоре зачахла и умерла, а дочь — Анисья — выросла здоровой, коренастой девкой. Отцовы побои словно и не действовали на нее. Была от них у Анисьи только покорная молчаливость и тупой страх перед отцом.

Моисей с каждым годом дряхлел и опускался. Рыбачила и промышляла больше дочь. Почти весь улов Моисей пропивал с приказчиком лавки купца Воскобоева Ионой Масленниковым, единственным „чашником“ в Онуфриевом ските В пьяном Моисее вновь вспыхивала старая тоска и он начинал бить свою дочь. От покорного молчания Анисьи — слезы высохли еще в детстве — Моисей разъярялся. Он колотил дочь кулаками, щипал, пинал до полного своего изнеможения, и, обессилев, мог только плакать о своей загубленной жизни и скверно ругаться. Анисья поднималась с земли, отряхивала сор и, тупо смотря светлыми глазами на пьяного отца, терпеливо ждала, когда он заснет.

4

Вагон качало. Моисей прижался в угол у окна и жадно глазел на мелькание необычных полей, деревьев, деревень, на людей в вагоне: бритоусых мужиков и гладких баб в срамных голоруких сарафанах. Таежную хмурь, Онуфриев скит стремительно относило назад, вместе с дымом чугунки… Вагон качало все сильнее. Невиданные поля забушевали серыми водами Большой реки. Волны забились в окна. Вагон стремительно повалился на бок, и Моисей проснулся.

Чьи-то сильные руки трясли его за плечи. Заросшее рыжим волосом лицо с холодными голубыми глазами наклонилось над ним…

— Лешак! — в испуге шарахнулся Моисей. — Сгинь! Сгинь, диавольско навождение! — пробормотал он, занося руку для креста.

Лева сильно тряхнул его.

— Оклемался?

Звук голоса и встряска окончательно пробудили Моисея. Лева сел на лавку. В тесной избушке, занимая туловищем чуть не полстены, он был особенно широк и массивен.

— Опять, поди, с Ионой гулял?

— Опять…

— Что в деревне?

— В деревне… да что! — Моисей презрительно махнул рукой — Лешаки они, лешаками и будут… Человека нет, кто настоящий разговор понимал бы…

Лева усмехнулся.

— Все воюешь? Пойдем-ка из избы, дело к тебе есть.

Тучи, разорванные ветром, шли выше и реже. По реке пробегали тени. Далекий противоположный берег то сверкал ослепительной полоской расцветающей черемухи, то тускло белел, когда на солнце набегала туча. Анисья, закончив починку сети, собирала ее в лодку. Порывы ветра прижимали юбку к толстым ногам, обрисовывая сильные икры и бедра. Под обтянувшим спину сарафаном ходили желваки мускулов.

— За девкой прибежал, — неожиданно сказал Лева.

Моисей испуганно отшатнулся. Еще прошлой весной, когда Лева жил у него, замечал он короткие, оценяющие взгляды Левы на сильном теле Анисьи и боялся их. Остаться совсем одному было страшно.

— За девкой, говорю, прибежал. Беру ее себе! — повторил Лева.

Уверенность Левы разозлила Моисея. Он был рад Леве и по своему любил его — Лева тоже не ужился с „лешаками“ из Онуфриева скита, — но сейчас, в его грубом голосе, в коренастой узловатой фигуре, Моисей вдруг увидел одного из тех же лешаков, что были так ненавистны ему.

— Не отдам! — взвизгнул он.

Лева не ответил. Он подошел к своему обласу, вытащил из него тючки с пушниной, развязал один из них, и вынул десяток белок.

— Вот, — сказал он, подавая шкурки Моисею, — сбегай в Онуфриев скит. Привезешь синюю головку. Узнай у Ионы, кто корову в деревне продает… Язык попридержи.

— Не отдам дочь, не отдам! — но в голосе Моисея уже не было прежней настойчивости, и шкурки он взял.

— Ладно! — недобро усмехнулся Лева и пошел в избушку — отсыпаться с дороги.

Моисей растерянно стоял с беличьими шкурками в руках. Хвосты их пошевеливал ветер, раздувая пепельную ость. Чуть сутулая, от мощных лопаток, спина Левы скрылась в дверях избушки: Моисей почувствовал себя слабым и беспомощным перед этой широкой спиной. Он обрушился на покорную Анисью.

— Рада, небось, отца бросить! Погань варначья! „Предложение“ получила, — издевательски произнес он слышанное в далекой молодости слово.

Анисья тупо смотрела на Моисея, привычно ожидая побоев. Она поняла, зачем приехал Лева, и это страшило и радовало ее. Сила Левы всегда поднимала в ней непонятное и сладостное волнение тела, но холодный тяжелый взгляд Левы пугал.

От покорности Анисьи гнев неожиданно исчез, уступив место горечи и обиде. Моисей опустил занесенную руку, по привычке выругался еще раз и, сгорбившись, пошел к обласу.

Он плыл в Онуфриев скит, обманывая себя мыслью, что не отдаст Анисью Леве, но четверть спирта сияющим видением маячила перед ним, и он быстрее работал веслом.

Вечером начался пропой дочери. Пили рядом с избушкой, — в ней было тесно троим, — расстелив на песке старый совик. Анисья была попрежнему молчалива и казалась равнодушной; лишь ее сильные руки слегка дрожали, когда она наливала спирт в чашки.

Выпитый спирт огнем разлился по крови, зажигая необычайные желания, — и глаза Левы уже не страшили.

Моисей пил мрачно, хмелел медленно. Лешаки загубили его молодость, а теперь лешак отбирает дочь. Да и сама дочь! Моисей видел в ее глазах новые для Анисьи жаркие вспыхи, сменявшиеся мягкой поволокой, напоминавшей ему взгляд умершей жены, когда он парнем еще гулял с ней. В последний раз вспыхнула ярость на ускользающую дочь. Скверно выругавшись, Моисей занес кулак над головой Анисьи. Лева молча сжал плечо рыбака. Рука повисла. В глазах Анисьи мелькнула благодарность, и жаркие огоньки заплясали