Весь Роберт Маккаммон в одном томе - Роберт Рик МакКаммон

заметил ее. Арчер запрокинул голову и продолжил заливисто хохотать. То был смех обреченного, проклятого человека, хотя Мэтью предположил, что таким образом судья пытался настроить себя перед предстоящими тяготами.

— Я, пожалуй, посажу себя сейчас, — с чуть более резким акцентом заметил Риббенхофф, выражение лица которого сейчас отражало такую брезгливую неприязнь, будто ему на ужин подали порцию жареных яиц с нарезанными коровьими лепешками. Он прошел мимо Арчера и сел на расстоянии. Фэлл также опустился на место.

Выступление должно было начаться с минуты на минуту. Похоже, все, кто должен был явиться, уже явились. Мэтью решил, что настал решающий момент. Он повернулся к профессору.

— Какое отношение «Малый Ключ Соломона» имеет к Бразио Валериани?

Голова Фэлла повернулась. Он безучастно посмотрел на Мэтью.

— Или, — продолжил молодой человек. — Мне лучше спросить… какое отношение он имеет к тому, что создал Киро?

Единственное, что переменилось в лице Фэлла — он чуть приподнял брови.

— Я не знаю, что это, — кивнул Мэтью. — Но я знаю, что здесь есть связь.

Фэлл несколько секунд помолчал, отвлекшись на приветственные кивки в адрес кого-то из аудитории. Похоже, ему требовалось время, чтобы подобрать ответ.

— Вы разговаривали с этой девушкой. Браво, молодой человек, ваше чутье все так же остро.

— И не только оно, но у меня есть предложение, — решился Мэтью. — Приведите Берри в чувства. Освободите Хадсона из этой клетки. Посадите их на корабль в Нью-Йорк и проследите, чтобы они были в безопасности — именно в безопасности, я серьезно — и я найду вам Бразио Валериани, — он остановился, но реакции от профессора не последовало. Пришлось зайти несколько дальше. — Вы очень заинтересованы в его поисках. Я могу найти его. Глубоко внутри… вы знаете, что я это могу.

Рот Фэлла едва заметно покривился.

— Я не знаю ничего подобного.

— Он в Италии. Это большая страна, со множеством городов, селений и деревень, которые надо обыскать, — Мэтью одарил собеседника легкой полуулыбкой, полной напускной уверенности. — А я знаю, где начать искать.

— И где же?

— Сначала… Берри и Хадсон отправятся домой, оба здоровые физически и морально. А потом…

Кто-то в аудитории начал аплодировать. Мадам Кандольери, вместо того, чтобы выйти из гримерной комнаты, просто появилась у главного входа. Она прошагала вниз по центральному проходу, одетая и разукрашенная, как свадебный торт. Розабелла — в более сдержанном наряде — следовала за хозяйкой, придерживая массивный шлейф. Дива была в великолепном белом платье с огромным количеством оборок из белого кружева. Этот наряд притянул к себе даже затуманенные взгляды зрителей. На ней были белые туфли и белые перчатки, а черные волосы были уложены в массивную эбеновую башню, украшенную, по крайней мере, десятком гребней из слоновой кости, вырезанных в форме бабочек.

— Grazie! Grazie, il mio pubblico bene![100] — прокричала она в толпу, ее улыбка блестела, как бриллиант, неистово сияя для столь небольшой аудитории, которая, наверное, не шла ни в какое сравнение с теми полными оперными домами, что она собирала в Риме. Лицо дивы было щедро припудрено и нарумянено, хотя и не так сильно, как лицо Берри, ее веки затемняли фиолетовые тени, а брови были ярко очерчены ровными дугами над яркими черными глазами. Она была готова показать все, на что способна, готова была продемонстрировать лучшее в себе — неважно, о музыке речь или нет.

Особенно тревожным был момент, когда Розабелла помогала мадам взобраться по ступеням платформы, что могло разрушить и сцену, и костюм. Леди разместилась в центре платформы, приняла наиболее оперную позу, как показалось Мэтью, и Розабелла спустилась обратно в зал, чтобы занять свое место рядом с ди Петри.

Мадам Кандольери подготовила краткую речь, в которой рассказывала, что она не желала быть похищенной для такого выступления, но она профессионал, и будет держать себя соответственно вне зависимости от обстоятельств, даже невзирая на прискорбный факт отсутствия оркестра. Затем она немного рассказала о первой арии и приступила к «Орфею и Эвредике».

Пока мадам говорила, Фэлл наклонился чуть ближе к Мэтью и прошептал:

— С чего вы взяли, что знаете?

— Сначала соглашение, — прошептал Мэтью в ответ.

— Я мог бы попросту выудить из вас информацию.

— Разумеется, но это не поможет вам заполучить этого человека.

Мадам Кандольери начала петь. Она действительно обладала прекрасным и сильным голосом, и владела им, казалось, совершенно без усилий. Музыкальное сопровождение было ей без надобности — даже без оркестра дива производила ошеломляющий эффект. На деле Мэтью подумал, что этот вечер в любом случае будет потрясающим, каким бы ни был его исход, однако мысли эти разбились на куски, стоило бросить взгляд на Берри и ее разукрашенное лицо с мертвой улыбкой.

Голос мадам поднялся до огромных высот.

А затем вдруг какая-то женщина в аудитории закричала… точнее сказать, издала звук, напоминающий нечто среднее между удушьем и стоном. Голос мадам Кандольери дрогнул и остановился, глаза ее округлились. Мэтью увидел, как женщина средних лет в зеленом платье начала биться в припадке и стонать, и несколько человек попытались успокоить ее. Изо рта у нее пошла пена, голова ее начала трястись из стороны в сторону. Один из охранников подоспел к ней через проход, и женщину попросту вынесли из театра. Густав Риббенхофф поспешил вслед за ней.

Профессор поднялся, пока публика начала возбужденно перешептываться — похоже, даже наркотик в крови не сумел до конца парализовать чувства людей. Фэлл был совершенно невозмутим, на лице его не отражалось и тени беспокойства.

— Мои извинения, Мадам Кандольери, — обратился профессор к диве. — Прошу, продолжайте.

— Si, я продолжу, конечно… — но