Современный российский детектив - Анна Майская

жилище. Пьяный разгул, бесконечная череда женщин и жестокость к арестованным не могли смягчить его душу и утолить звериное чувство одиночества. Он превратился в исчадие ада, в грозу обвиненных в сотрудничестве с фашистами и пособничестве врагам, а уж если в его кабинет попадал настоящий немец, румын или венгр, то пощады им ожидать не следовало. Изощренные пытки и побои, бесчеловечные допросы, круглосуточные издевательства становились их Голгофой и прибывали они в лагеря со сломанной психикой и физически покалеченными. Усердие и энергия в раскрываемости «преступлений» прославили Павла среди его коллег, заслужили одобрение начальства, принесли ему повышение в звании, медали и ордена. Однако с Павлом не все было так просто. Когда в 1945–1946 годах через его ведомство стали проходить сотни освобожденных из немецкого плена советских солдат, чтобы, осужденными на 25 лет каторги, оказаться в плену советском, его охватил праведный гнев. «Ктo виноват в этом? Один Сталин?» Этот вопрос застрял в его смятенном сознании уже без того замутненным табаком и водкой. Его пальцы дрожали, сердце колотилось и во рту была сухость неимоверная. «Виноват не только один вождь. Весь его класс коммунистов ответственен за нищету, бесправие и голод в моей стране,» вывел он. «И я один из его помощников,» с горечью он хлопнул себя в грудь. «Дракону надо отсечь голову, я убью Сталина!» Эта идея захватила Павла. «Мне все равно, когда умереть, без жены и сына мне жизни нет; я попробую сразить тирана! Гитлер и Сталин сцепились в схватке за Европу; Гитлер проиграл и погиб, Сталин уцелел и победил. По прежнему мечтает он о мировом господстве и строит заговоры. Он и его клика быстро рассорились со своими союзниками. Если Сталина не будет, может быть его режим переродится во что-то миролюбивое?» Павел поскреб в затылке и закатил глаза в потолок. «Один фюрер давно скопытился, а co второгo все как с гуся вода. Непорядок. Это дело надо поправить. Я убью Сталина!» Озлобление клокотало и бурлило в черной ночи души его, и изливалось через край. Последственные трепетали; весть о сумасшедшем следователе переходила из уст в уста, из камеры в камеру. Павел зверел, стервенел и в припадке ярости невзначай задушил на одном из допросов Никиту Калошина. Непосредственный начальник Павла, комиссар государственной безопасности 2-го ранга Тепловский, с тревогой наблюдавший его горячий и неуемный пыл, посовещался с коллегами и сделал вывод, что Кравцов, хотя и свой в доску, но чекист отработанный и к следовательской работе более непригоден. Его оставили в госбезопасности и перевели в Москву охранять семью члена Президиума Верховного Совета СССР. Казалось, что судьба шла Павлу навстречу. Новые обязанности вынуждали его часто посещать центр столицы.

Бывший доходный дом Шереметева в Романовом переулке видел разных жильцов. На рубеже Двадцатого века здесь проживали директор банка, биржевой делец, преуспевающий отпрыск дворянского рода, генерал, модные адвокаты и доктора — все до одного люди степенные, с достатком и репутацией. После победы Октября дом недолго стоял пустым и вскоре стал наполняться новой знатью — заслуженными коммунистами, советскими деятелями и другими членами совнаркома. Романов переулок переименовали в улицу Грановского, а Воздвиженку в ул. Коминтерна. К 1946 году дом?3 населяли министры и маршалы — верхушка нового класса. Здесь со своими семьями жили Буденный и Тимошенко, Рокоссовский и Конев, Жуков и Ворошилов, Молотов и Жданов, Косыгин и Хрущев, разве всех упомнишь. Тех, кто попадал в опалу быстро выселяли и отправляли в лучшем случае в провинцию, их место занимала ликующая семья следующего фаворита. И всех их надо было охранять. Во дворе с фонтаном и чашей всегда было полно играющих детей, отпрысков наших вождей тех времен. Ограда с воротами и калиткой препятствовала посторонним доступ внутрь. Возле калитки стояла будочка, в которой сидели непримечательные люди в штатском, у которых под пиджаками и пальто топорщилось что-то тяжелое. Они то и обеспечивали покой руководства.

Евдокима Филиппова оперативники из смежных управлений госбезопасности называли с оттенком иронии «топтуном», но Евдоким не обижался; он любил свою работу. Было ему лет за тридцать; руками работать он не любил и не умел, и голова была бестолковая, куда же ему еще? Конечно — в органы правопорядка. Всю жизнь мечтал он об этом: сидеть и созерцать, понукая своих ближних. Пять лет назад существование его было куда более волнующим. Восседал он тогда на лошадиной спине, как на троне, одетый в синюю форму и фуражку со звездой. Много их было в грозном и несокрушимом строю конных милиционеров и каждый чувствовал себя князем, с превосходством посматривая вниз, и оттесняя толпу взбудораженных болельщиков от ворот спортивного клуба или утихомиривая разбушевавшеюся очередь за докторской колбасой; а лучше всего было проскакать на рысях по московским улицам к стадиону Динамо и там создать живой забор из конских морд, ног и копыт, чтобы ни один стервец без билета не просочился. Так бы и прошла жизнь Евдокима, если бы не его феноменальная память; запомнил он, глазея сверху, номер автомобиля и приметы толсторожего шпингалета в черном велюровом пальто и каракулевой шапке пирожкoм, которого разыскивал МУР; того задержали и Евдоким получил благодарность в приказе. Его заметили, повысили и продвинули в НКВД. Ответственная служба, да при таком правительственном сооружении, очень полюбилась новоявленному чекисту: сиди себе целый день, зырь по сторонам и на ус наматывай.

День, когда во дворе дома?3 появился новый шофер, был теплым и солнечным. По голубому небу плыли перистые облачка, снег давно растаял, оставив на сером асфальте сырые, темные пятна, и теплый ветерок шевелил первомайские флаги и транспаранты. Жизнь в скверике била полным ключом — детишки помладше возились в песочнице, те что постарше гонялись друг за другом со счастливым смехом; их мамы судачили и сплетничали по углам. Несколько нянь или по новому лексикону, домработниц, закутанные в платки и выгоревшие кацавейки, молча и неподвижно стояли в разных местах двора как безликие каменные бабы из половецких степей. Сверкающий черным лаком ЗИС-101 бесшумно подкатил к чугунным воротам и вежливо бибикнул. Евдоким сразу узнал знакомую машину и Киру Никитичну, супругу тов. N, на переднем пассажирском сиденье. Ни на что не обращая внимание, она охорашивалась, повернув к себе зеркальце заднего вида. Охранник пошел открывать, но вначале проверил документ нового водителя — Кравцов, Павел Павлович, майор МГБ — написано было тушью в красной книжечке. Сверил личность с фотографией, все сходилось — исхудавшее, усатое лицо с черными острыми глазами и тонкими губами, растянутыми в нервной усмешке. Кравцов остановил лимузин у