Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Недовольство австрийского доктора не прошло и за столом, хотя Лев Тринадцатый всеми возможными способами старался заставить двух ученых беседовать или спорить между собой. Фрейду не нравилось поведение коллеги-итальянца, чьими сочинениями он восхищался. Ломброзо вел себя как единственный петух в курятнике, папа выступал в роли птицевода, а Фрейд не имел ни малейшего намерения брать на себя роль курицы.
Уже первые слова рассердили Фрейда. «Дорогой» без добавления фамилии! Это типично итальянская манера обращаться к человеку: с виду откровенная сердечность, а на самом деле утверждение своего превосходства — по уровню доходов, культуре или известности.
А вот папа, кажется, веселился почти по-детски. Он спрашивал у обоих своих сотрапезников мнение о чем-нибудь, перепрыгивая с темы на тему, и темы были совершенно разные. С нового изобразительного искусства, движущихся картин, он переключался на беспроволочный телеграф, в создание которого как раз в эти дни вносил большой вклад гениальный итальянец доктор Маркони.
— Вы не думаете, что эти новинки, плоды нового модернистского века, могут отвлечь человека от поиска истины внутри себя?
Фрейд поднял палец, готовясь возразить, но тут вмешался Ломброзо:
— Несомненно, да. В этом виноват неконтролируемый прогресс. В мое время, вернее, в наше время, ваше святейшество, — тут Ломброзо подмигнул папе, — наука подчинялась морали, а не мораль науке.
Фрейд предпочел промолчать. В конце ужина итальянский врач, возможно, под влиянием прохладного вина, которое ему постоянно наливал лакей, сказал, что Чезаре только его псевдоним, а настоящее его имя Марко Эзекиа. И добавил, что он, как его знаменитый коллега, по происхождению еврей, но, да простит его папа вдвойне, полностью атеист. А потом взглянул на Фрейда, и это был единственный момент, когда они оба почувствовали себя сообщниками. В Риме, в Ватикане, в присутствии представителя Христа на земле два еврея, к тому же атеисты, были как две громоздкие фасолины на блюде с чечевицей.
Лев Тринадцатый не смутился и, воспользовавшись наступившей тишиной, велел подать себе папку из красного сафьяна.
— Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на эти фотографии, — обратился он к Ломброзо, глядя на Фрейда. — У меня есть маленькая страсть коллекционировать изображения лиц, и я составляю из них картотеку. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение о чертах лица этих людей. О вас, профессор, говорят много хорошего: уверяют, что вы за одно мгновение можете распознать преступника, а мне совершенно не хочется хранить в моем маленьком собрании лицо какого-нибудь подобия демона. Могу я воспользоваться вашим великодушием и вашими познаниями?
И папа положил перед Ломброзо фотографии как раз тех трех кардиналов, проверить которых методом психоанализа был вызван венский медик! Глаза Льва превратились в щелки; губы, и так уже тонкие, еще больше втянулись внутрь рта, скрывая улыбку. Этот папа ловок как черт! Значит, ужин — только спектакль, чтобы спросить у итальянского медика его мнение о трех «подследственных», не открывая ему ничего и не вызвав у него подозрений. Действительно, ловок как черт этот папа!
«Ломброзо, помимо своих заслуг во многих областях медицины, — подумал Фрейд, — создал, как и я, новую науку — метод выявления склонности к преступлениям по чертам лица и другим особенностям внешности». Вначале австрийский ученый был почти обижен тем, что его не допускают к участию в разговоре, но теперь ликовал. В этой карточной игре троих папа возвысил его до роли соучастника, а петухом, которого ощипывают, станет другой — чем Фрейд был очень доволен.
Это, а не присутствие коллеги за столом, и был настоящий сюрприз. Теперь ему следовало вступить в игру, а если понадобится, то и вмешаться.
Ломброзо всмотрелся в каждую из фотографий внимательно, как картезианец, протер салфеткой очки, стал сравнивать снимки попарно, а затем уложил их в каком-то иерархическом порядке, смысл которого был известен лишь ему одному. Потом он вздохнул, нахмурил густые брови, словно устраняя последние сомнения, и, наконец, откинулся на спинку стула.
— У двух из трех, ваше святейшество, — заявил он, — я, несомненно, вижу признаки, из-за которых никому бы не посоветовал общаться с ними. Посмотрите на самого старшего. Лоб у него низкий, хотя кажется больше из-за лысины. Лобные пазухи хорошо заметны, лицо длинное. Этот человек, должно быть, высокого роста.
Ломброзо взглянул на понтифика поверх очков и стал ждать утвердительного ответа, но ждал напрасно. А кардинал Орелья действительно был выше его по крайней мере сантиметров на десять.
— Кроме того, — продолжал Ломброзо, — по его орлиному носу, длинным ушам и слишком большим клыкам, которые частично видны во рту, я бы осмелился утверждать, что он потенциальный убийца. Но, разумеется, я должен осмотреть его вживую. По одной фотографии я ничего не могу сказать уверенно.
— Конечно, не можете; но мне будет достаточно ваших впечатлений, — почти прервал его папа. — Прошу вас, доктор, продолжайте; мне очень интересно.
Фрейд, изображая любопытство, взял снимок в руку и внимательно вгляделся в него. На секунду у него мелькнула мысль, что три прелата прячутся за одной из желтых бархатных занавесок и, как только закончится анализ их портретов, выйдут из-за нее в своих парадных одеждах. Но Ломброзо уже занялся вторым портретом.
— Если бы я не был ученым и обращал внимание на взгляд, а не на физиогномические характеристики, я бы сказал, что этот молодой человек — фокусник или продавец эликсира. Но по объективным характеристикам я мог бы определить его как честного банковского служащего, если такие еще существуют.
И он перевернутой третьей фотографией накрыл сначала левую, затем правую половину лица де Молины-и-Ортеги.
— Смотрите: симметрия идеальная, губы правильной формы, хотя бескровные: это видно по тому, что они белые по сравнению с лицом. Расстояние между глазами большое; их углы образуют с прямым носом идеальный равносторонний треугольник. На мгновение меня ввела в заблуждение слегка выступающая нижняя часть лица. Но это второстепенная черта; она есть у многих Габсбургов, при всем моем уважении к императору Австрии и к нашему дорогому доктору Фрейду, его подданному. Этого человека мы бы спокойно могли посадить за наш стол, хотя его беседа могла бы показаться нам банальной.
Папа потер руки и движением ладони велел лакею наполнить свой бокал вином «Марианн», но не предложил это вино своим гостям.
— А что вы можете сказать
