Фантастика 2026-10 - Наталья Владимировна Игнатова

мне знать, если я это клеймо только разок видала, да и то украдкой, а о самом Чалерме почти ничего не знаю? Однако, если вспомнить — в тот раз мне показалось, что линии ожогов расплылись, словно клеймо поставили, когда Чалерм был ещё маленьким. И у такой жестокости вряд ли найдётся справедливое обоснование.

— Если и так, то по ошибке, — сказала я в итоге. — Это же Саинкаеу, они ничего не могут сделать хорошо.

Чалерм внезапно опустил взгляд, но не смущённо, а с таким видом, словно я ему наступила на больную мозоль. На мгновение в его лице снова проступили знакомые черты — то ли Вачиравита, то ли Арунотая… Я сморгнула, отгоняя наваждение, и вгляделась получше. Зря. Не стоило мне вообще смотреть на Чалерма, а уж тем более тогда, когда он делал сложное лицо. Так и подмывало дотянуться, разгладить, забрать себе его внимание. Уже само то, что я сидела тут с ним наедине, заставляло моё хранилище махары трепетать, словно мой живот был гладью озера, и кто-то пустил по ней круги.

Вопреки себе я вдохнула поглубже лёгкий запах лотосового масла, которым жилище Чалерма пропиталось насквозь. Чуточку цветочный, но более травянистый, спокойный аромат, даже немного мыльный, наводил на мысли о чистоте и умиротворении. Такому запаху место в храме, а не в этой язве на теле мира, называемой Оплетённой горой.

— Ицара, — выдохнул Чалерм тяжело, словно моё имя было для него неподъёмным грузом. Кажется, он впервые собрался с силами и взялся за него, отбросив извечное безликое обращение «пранья». — Я понимаю, что ничем не заслужил вашу благосклонность.

Я злорадно закивала, следуя выбранному на этот разговор тону, хотя внутри что-то ёкнуло: мою благосклонность? Он считает, что благосклонность такой, как я, ещё надо заслуживать? Или он говорит обо мне как о махарьятте сейчас?

— Я и не пытался, — обрубил Чалерм мои робкие догадки. — И теперь понимаю, что это, возможно, было моей самой большой ошибкой за всё время, что я искал решение проблемы Саинкаеу.

Я окончательно запуталась. При чём я к проблеме Саинкаеу? Можно подумать, если бы Чалерм стелился передо мной ковриком с самого начала, мы бы тут всё быстренько порешали… Я издала какой-то невнятный звук на эту тему, и Чалерм коротко глянул на меня, прежде чем снова упереться взглядом в расписание.

— Даже если бы я выбрал путь, ведущий к вашему сердцу, а не разуму, я вряд ли смог бы им пройти, — продолжил он, окончательно меня запутав. — Я не силён в ухаживаниях. Мне никогда не казалось, что это полезный навык, да и заветы моего клана его развитию не потворствовали. Однако при всём при этом я молю вас сейчас понять вот что: ваши насмешки попадают в цель не потому, что я дикарь из монастыря, не видавший женщину ближе, чем на рисунке. А потому, что я и так еле сдерживаю свои чувства к вам.

Возможно, после этого он сказал что-то ещё, но у меня в ушах вдруг так зашумело, словно я оказалась в узком ущелье, когда поднялся ураган. То есть как — чувства? Да когда он успел-то? Откуда вообще у него какие-то чувства, когда он лисье отродье? Может, врёт? Вот в тот раз, когда меня чуть не сожрали лианы, тоже мёд лил в уши про то, как я ему нужна, а потом… А вдруг и тогда не врал? То был бы и ответ на «когда успел». Вот только он сам сказал, что выбрал стучаться в мой разум, а там половину времени дома никого нет, а другую половину — встречают горящей смолой…

Я поняла, что вся горю — и жаром, и как праздничный фонарик, но цвета узоров сменяли друг друга так быстро, что ни одного было не определить, словно луч света болтался по перламутровой раковине. Вот что мне делать теперь с этими его чувствами? Я ведь и правда замужем. Одна историй — дразниться из безопасного домика, а другая — терзать того, кто и в свой домик тебя не прочь уволочь. Вот только я не знаю, что там за домик, и не лисья ли это нора, а то и вовсе гнездо горных ба.

А если бы знала? А если бы встретила Чалерма до всего этого? А если бы он там, в камере, вместо своего глупого вымогательства предложил бы мне бежать с ним в его лисью нору?

Я встала и отошла к стене, где зазоры между лианами пошире, в поисках прохлады. Но её не было. Пришлось взять с ближайшей полки какой-то лист и обмахиваться им, словно я трепетная юница, впервые получившая письмо от воздыхателя, а не повидавшая жизнь махарьятта, перебиравшая женихами, как гаурами на ярмарке.

Нет, задавать себе такие вопросы не надо. Поздно уже, закрылся храм, умолкли бубны. Я обернулась через плечо и некоторое время любовалась ярким пятном Чалермовой чокхи в обрамлении прямоугольника из стола и ажурного лестничного колодца. В мире лиан каждая прямая линия на вес золота, а спина Чалерма сейчас потянула бы на дюжину слитков.

И это значило, что он ждал моего ответа. Ждал и переживал. Не смирился с неизбежным, не сгорбился под тяжестью своей ошибки. Если бы он подал мне руку там, в подземелье… Могла ли я простить его за то, что в самый тёмный день моей жизни он не поделился светом? Наверное могла. Однако сейчас он надеялся не просто на прощение, а на то, что я каким-то чудесным образом исправлю его ошибку. И вот уж извини, Чалерм Онси, но я на самом деле не богиня. А если ты думаешь, что ради тебя я сбегу от долга, то зря в твоём имени дважды говорится о чести.

— Я вас поняла, — сказала я ровно, но на всякий случай сглотнула, чтобы чего лишнего в голос не просочилось. Мы могли бы сейчас быть очень далеко и только вдвоём. Мы могли бы забыть Оплетённую гору, как страшный сон. Мы могли бы примкнуть к тем махарьятам, что собираются ворваться на гору и порубить тут всё и всех в начинку для пирожков.

Мы могли бы не врать друг другу.

— Прошу простить меня за поведение, недостойное жены Саинкаеу.

Я увидела — или нагрезила — как его плечи опадают, а голова пригибается. Вот тебе мой ответ. Я ведь должна злорадствовать. Но почему-то не получается. Верните, как было. Верните меня в