Весь Генри Хаггард в одном томе - Генри Райдер Хаггард

мыла и свечей. Наконец они подошли к номеру тридцать шесть — старому серому дому с собственным садиком. Мистер Эльстон внимательно и придирчиво изучил его.

— Да, это то самое место! — сказал он. — Она часто рассказывала мне о гербе над дверью — кефаль, которую пронзают пиками три белки. Вот они, видите? Интересно, это все еще школа?

Выяснилось, что это действительно была школа — и после недолгих переговоров их впустили внутрь и разрешили побродить по заросшему, огороженному каменной стеной саду, с каждым уголком которого мистер Эльстон был, по всей видимости, отлично знаком.

— Вот дерево, под которым она любила сидеть, — грустно и тихо сказал он мальчику, указывая на старый тис, под которым стояла полусгнившая деревянная скамья.

— Кто? — спросил заинтересованный Эрнест.

— Моя покойная жена, мать этого парнишки; она здесь училась, — со вздохом отвечал мистер Эльстон. — Что ж, вот я и повидал это место. Пойдемте.

Глава 15

ЭРНЕСТ ПОПАДАЕТ В БЕДУ

Когда мистер Эльстон и Эрнест вернулись в гостиницу, до ужина оставалась еще четверть часа, поэтому Эрнест зашел к себе, умылся и надел черный сюртук, а после спустился выпить кофе. В кофейне был всего один посетитель — высокая симпатичная француженка лет тридцати. Она стояла возле незажженного камина, положив руку на каминную полку и сжимая кружевной носовой платок; первое впечатление Эрнеста о ней было то, что она очень красива — и слишком вызывающе одета. Дама тянулась к газете, лежавшей на каминной полке, и уронила платок. Эрнест быстро наклонился и поднял его.

— Mille remerciments, monsieur, — воскликнула она, слегка присев в реверансе.

— Du tout, madame.

— Ah, monsieur parle français?

— Mais oui, madame[414].

Затем они погрузились в оживленную беседу, в ходе которой Эрнест узнал, что мадам считает порт Святого Петра скучнейшим местом; что она провела здесь три дня со своими друзьями и едва не умерла от скуки; что она собирается пойти на танцы этим вечером — «разумеется, мсье будет там?» — и еще массу интересных вещей, поскольку мадам оказалась большой любительницей поговорить.

В середине этого разговора открылась входная дверь, и в кофейню вошла еще одна леди, примерно того же возраста, что и мадам; за ней следовали двое молодых людей. У одного из них было лицо самого обычного английского образца, скорее добродушное, чем выразительное; однако при виде второго молодого человека Эрнест вздрогнул: он словно увидел свое собственное отражение, вернее — то, каким он мог бы стать, если бы потратил несколько лет на выпивку, игру в кости, поздние подъемы по утрам и все сопутствующие этим занятиям удовольствия. Молодой человек, вероятно, был джентльменом — однако джентльменом довольно дурного нрава, нездоровым и не вполне трезвым… по крайней мере, так показалось Эрнесту.

— Пора обедать, Камилла! — бесцеремонно обратился молодой человек к мадам, одновременно смерив Эрнеста хмурым взглядом.

Мадам сделала вид, что не понимает его, и продолжала что-то щебетать Эрнесту.

— Камилла, пора обедать! — молодой человек повысил голос, и на этот раз мадам пришлось его услышать.

— О-бье-дать? Что есть такое — обьедать?

— Табльдот! — сердито пояснил молодой человек.

— О, пардон! — послав Эрнесту обворожительную улыбку и кивок, мадам приняла руку сердитого молодого человека и величественно поплыла к выходу.

До Эрнеста донесся сердитый голос молодого человека: «Почему это ты сделала вид, что не понимаешь меня?» Мадам просто пожала плечами в ответ. Эрнест немного помедлил — и последовал за странной четверкой. Когда он вошел в столовую, то увидел, что единственное свободное место за столом — возле его недавней знакомой из кофейни. Если бы Эрнест был немного наблюдательнее, то, возможно, сообразил бы, что мадам нарочно оставила для него место, поскольку до его прихода стул скрывался под пышными складками ее шелкового платья. Теперь же она проворно подвинулась и пригласила Эрнеста легким кивком.

Эрнест сел — и мадам немедленно вовлекла его в очередную бесконечную беседу, что, казалось, было весьма неприятно сердитому джентльмену, сидевшему справа от нее, поскольку он порывисто отодвинул от себя тарелку. Однако мадам оставалась совершенно безмятежной и не обращала на выходки своего спутника никакого внимания, пока, наконец, он не прошептал ей на ухо нечто, от чего кровь прилила к ее прелестным щечкам.

«Прекрати, слышишь!» — услышал Эрнест ее яростный шепот, а в следующий миг — последующие события требуют, чтобы мы говорили исключительно правду, — наступила очередь Эрнеста покраснеть, ибо — увы! — не было никаких сомнений, что дерзкая ножка мадам красноречиво прижалась к его ноге. Эрнест схватил бокал вина и торопливо пригубил, чтобы скрыть смущение; однако мы не можем с уверенностью сказать, хватило ли у него нравственного мужества выйти из этой щекотливой ситуации, найдя спасение за куда более холодной, но зато безопасной ножкой стула. История об этом умалчивает — будем надеяться, что наш герой остался тверд. Так это было или нет, но обедал Эрнест без аппетита, коему ситуация ну никак не способствовала. Тем временем мистер Эльстон, сидевший напротив, спросил его:

— Не собираетесь сегодня на танцы, мистер Кершо?

К изумлению Эрнеста, вместо него ответил джентльмен, сидевший справа от мадам — и тоже с немалым удивлением:

— Да, я собираюсь.

— Простите великодушно, — заметил мистер Эльстон, — но я обращался к другому джентльмену, слева от вас.

— О разумеется. Мне послышалось, что вы сказали — Кершо.

— Совершенно верно, я именно так и сказал, поскольку имя этого джентльмена — Кершо, как я полагаю.

— Ну да, — вступил в разговор и Эрнест. — Я — Кершо.

— Очень странно, — воскликнул мрачный молодой человек, — поскольку и я — Кершо. Я не знал, что есть другие… Кершо.

— И я