Тьма у трона - Элиот Лилит
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Алексей не знал, почему улыбнулся.
– Вы тоже не изменились.
– Поработайте еще над комплиментами, авось начнет получаться.
– В следующем веке – может быть.
Нелидова всплеснула руками. В ее темных волосах застряло столько снежинок, что теперь она походила на полярную лисицу.
– Вы что же, научились шутить?
– Нет. Так же серьезен, как и всегда.
Она смерила его задумчивым взглядом.
– Теперь мне кажется, что вы надо мной издеваетесь. Ну все, идите прочь. Видеть вас не могу.
Может, он сказал бы что-то еще, но даже сейчас, когда весь мир, затаив дыхание, замер на грани меж двумя исполинскими веками, слишком многое для него осталось невозможным.
– Прощайте. – Алексей повернулся и быстро зашагал к подъемному мосту.
Прошел порядочно, успел оказаться на том берегу, прежде чем в спину долетел крик:
– Алексей Андреевич! – Нелидова стояла на крепостной стене – и когда только успела взобраться? – Бросьте, я пошутила! Куда вас понесло на ночь глядя? Зайдите хоть отогреться!
Он обернулся и помахал ей рукой:
– Я вас не слышу!
– Врете! Ну что за упрямец! Если не вернетесь, я вызову вас на дуэль, слышите?
Алексей ничего не смог с собой поделать – он рассмеялся.
– Приезжайте ко мне в Грузино! – крикнул он в ответ. – И секундантов прихватите!
Нелидова погрозила ему кулаком, но, хотя сказать с такого расстояния было трудно, кажется, она улыбалась.
Конечно, она не приедет. Алексей не питал иллюзий: магия грани веков пройдет, сказочный сон развеется, и вернется реальность с тяжелым багажом прошлого и неясной мутью будущего. Но здесь, на рубеже прошедшего и грядущего, в маленьком островке настоящего, Алексей сумел представить странную, сладкую картину, где оба они счастливы в этом посмертии, где их оставил человек, которого они любили больше всего на свете.
IV
Накануне
Глава 41
Гадалка
Алексей не понял, когда тлеющий в нем огонь догорел. Где-то на изнурительном пути между Эстляндской губернией и Новгородской.
Некоторые дороги были такими узкими, что обступавшие их ели шершаво скреблись в окна кареты колючими ветвями. И где-то среди этих ветвей затерялась тысяча обрывков того, кем Алексей был. Когда долгие дни в трясущемся коробе подошли к концу, он вышел в январь глухим и потерянным, как сотню лет скитавшийся по пустыне странник.
Зимние земли встретили хозяина заснеженными холмами и полями, рядами аккуратных крестьянских домиков и сыплющейся с неба белой крупой. Лошади, чуя скорую кормежку, фырчали и рыли снег копытами. Кучер горбился на козлах в своем затасканном тулупе. В усадьбе горел свет. Он вернулся домой, но уже не помнил ни что такое дом, ни кто такой он сам.
Потянулись короткие дни и длинные ночи. Недостатка в делах не было – он всегда находил, к чему себя приложить. Старые идеи, копившиеся с тех пор, как он получил во владение Грузино, но на которые во время службы не хватало времени. Новые идеи, которые всегда рождаются, когда берешься за дело. Нет, он не скучал. Даже чувствовал подобие удовлетворения от проделанной работы. Так плуг чувствует удовлетворение от вспаханного поля, а коса – от охапок скошенной травы. Только эти два чувства и остались: удовлетворение от хорошо сделанного дела и досада – от сделанного плохо. Первого было больше – пары дней хватило, чтобы слуги снова заходили по струнке и по первому зову бросались исполнять любые поручения.
Но, несмотря на все дела, жизнь оставалась пустой, как заснеженные поля. Ему не было тоскливо, или зло, или даже одиноко. Просто… никак.
Через несколько недель приехала мать. Он не мог взять в толк, зачем она рисковала здоровьем, пробираясь по заснеженным дорогам, когда можно было подождать до весны. Зимой и смотреть-то особо не на что.
Он все равно показал ей, что мог. Отстроенную за время его отсутствия смотровую башню с золотым яблоком на верхушке, с которой открывался вид на все близлежащие земли. Сухую педантичность поселений. Черновики регламентов, которые должны были отрегулировать жизнь крестьян так, чтобы во всем был установлен порядок. Он говорил и говорил, а мать слушала, и глубокие борозды на ее лице таили невысказанное беспокойство, причину которого он не понимал и понимать не хотел.
Но вечером третьего дня, когда они пили чай в гостиной, не выдержал:
– Тебе нравится, что я тут устроил? Если думаешь, что что-то можно было сделать лучше…
Она покачала головой:
– Нет. Ты все делаешь очень хорошо, лучше бы и я не устроила. Но ты все три дня говоришь только о Грузино.
Он смутился.
– О чем же еще мне говорить?
Но он знал о чем. Три дня его прямолинейная мать не заговаривала о его отставке, ожидая, что он сам поднимет эту тему. Значит, понимала, как это тяжело. Но раз понимала, зачем вообще ворошила прошлое?
– Я думал, Андрей тебе рассказал про ту историю с арсеналом.
– Рассказал, – серые глаза матери смотрели серьезно и задумчиво. – Но потом ведь было что-то еще.
– Было. Но… – Он помолчал. Помотал головой. – Это уже неважно. Я не вернусь в Петербург, и… и хорошо.
Она не обвинила его во лжи, но, конечно, он не одурачил бы и ребенка. Уставился в свою чашку с чаем, борясь с желанием положить туда еще несколько ложек смородинового варенья, просто чтобы занять чем-то руки. В окно стучала белая крупа.
– Ты бы вернулся, если бы мог?
Он поднес чашку к губам. Зубы громко клацнули о белый фарфор.
– Да. Да, конечно, вернулся бы. Только его величество мне никогда не позволит. Я… я очень напортачил.
Под пронизывающим взглядом матери он снова почувствовал себя мальчишкой, робеющим от одной мысли, что повел себя как-то не так.
– Что ты сделал? – она спросила это без укора и без обвинения, но он вздрогнул так, что чуть не облился. Прошептал, почти неслышно:
– Я подвел доверие его величества. Наверное, был недостаточно предан и…
– Но что ты сделал?
– Я кое-что его величеству не рассказывал. Это… это никакого отношения к государственным делам не имело, и я не рассказывал, потому что боялся навредить одному моему другу, – он решил не называть имен. Если мать услышит, что он осмеливается считать другом наследника престола, то только пальцем у виска покрутит. – Я не знаю, правильно поступил или нет. Наверное, нет. Разве странно, что его величество больше мне не доверяет, если я сам не смог доверить ему все до конца? Нет, конечно, это
