Фантастика 2026-10 - Наталья Владимировна Игнатова

надо. Секунды тянулись медленно, и я мысленно отсчитывал расстояние — двести саженей, триста, четыреста…

Горение прекратилось где-то над серединой реки, и дальше ракета летела по пологой дуге, постепенно снижаясь. Она упала на противоположном берегу, подняв фонтан песка, — не менее тысячи саженей от места пуска.

— Это только начало, — сказал я, стараясь не показать, как сильно колотится у меня сердце. — Давайте следующую.

Второй пуск прошёл ещё лучше — ракета легла на тысячу двести саженей, третья — примерно так же. Из пяти испытанных в тот день только одна отклонилась сильно в сторону, но и она пролетела огромное расстояние, просто не в том направлении. Я сразу понял причину — одна из стабилизаторных пластин согнулась, и ракету повело не туда.

Испытания на воде мы провели через три дня. К одному из стругов прикрепили деревянную раму с тремя направляющими желобами, установив их веером — один прямо по курсу, два под небольшими углами в стороны. Зажигание сделали одновременным, от одного фитиля.

Когда три ракеты с рёвом сорвались с направляющих, струг качнуло, но совсем немного — меньше, чем от выстрела нашей малой пушки. Дым и пламя ушли назад над водой, а три огненных следа прочертили небо над Тоболом, унося смертоносный груз на противоположный берег.

Казаки, наблюдавшие с берега, разразились криками. Кто-то крестился, кто-то хохотал, не веря своим глазам.

Следующие две недели мы работали не покладая рук. Я обучал казаков обращению с ракетами, устраивал всё новые испытания. Пробовали разные углы запуска, разные пороховые составы, разные конструкции головных частей. Несколько ракет начинили смесью смолы с серой и селитрой — они падали, разбрасывая вокруг липкое пламя, которое почти невозможно потушить. Другие несли заряды с пороховой мякотью и железными обломками — примитивные шрапнельные снаряды.

Разброс составлял примерно одну пятнадцатую от дальности — то есть на семистах саженях ракета могла отклониться на сорок-пятьдесят саженей в любую сторону. Для прицельной стрельбы плохо, но для обстрела крепости или войскового лагеря — более чем достаточно.

Скоро у нас было шесть десятков больших ракет и почти две сотни малых.

Это было новое оружие. Не просто улучшенная версия старого, а нечто совершенно иное.

Глава 24

…Мы отчалили от Тобольска на рассвете, когда туман ещё стелился над водой молочной пеленой. Сорок стругов вытянулись по Иртышу длинной змеёй. На них было шестьсот человек, считая с остяками и вогулами, которых набралось две сотни. Они разместились на отдельных судах, сжимая в руках татарские луки — те самые, что мы собрали после битвы с Кучумовым войском.

В Тобольске и Кашлыке осталось по полсотни казаков — держать город. Ермак долго думал, прежде чем оставить так мало. Но иначе нельзя. У бухарцев огромный перевес по числу.

Я стоял на носу головного струга, рядом с нарезной пушкой. Вторая такая же пушка была на струге Мещеряка.

Струги пошли по воде, набирая ход.

Первый день прошёл спокойно. Иртыш нёс нас мимо пустынных берегов, поросших тальником и ивняком. Изредка попадались рыбацкие заимки остяков — низкие землянки, крытые дёрном. Жители выходили на берег, смотрели на нашу флотилию молча, без страха. Они уже знали, кто мы такие.

К вечеру закат окрасил небо в бесконечные багровые тона. Я видел подобное не раз, и знал, что это всего лишь игра света в атмосфере, преломление лучей в осенней дымке. Но казаки притихли, переглядываясь. Кольцо перекрестился.

— Кровавое небо, — пробормотал он. — Дурной знак.

Остяки на соседнем струге затянули что-то заунывное — не то песню, не то молитву своим лесным духам. Их шаман, которого взяли в поход, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого кедра, раскачивался и бормотал, глядя на запад.

— О чём он? — спросил я толмача.

— Духи говорят, много крови прольётся. — перевёл тот.

Мы встали на ночлег у песчаной косы. Развели костры. Не особо прячась — такой большой отряд не может идти незамеченным.

Я проверил ракетные корабли — восемь стругов, на которых мы установили направляющие для моих новых ракет, они внушали особое беспокойство. Каждый струг был обмазан глиной, обложен сырыми шкурами, потому что огонь ракетных двигателей — штука страшная. Направляющие мы замаскировали рогожей — издали не разберёшь, что там такое. Ракеты хранились в отдельных ящиках.

Ночью случилось странное. Я проснулся от голосов — негромких, протяжных, словно кто-то пел вдалеке. Вышел из шатра, огляделся. Казаки у соседнего костра тоже не спали, сидели, прислушиваясь.

— Слышишь, Максим? — шёпотом спросил Гаврила, один из моих помощников. — Будто зовёт кто.

Я прислушался. Действительно — где-то в темноте, за рекой, звучали голоса. Не слова — просто звуки, то поднимающиеся, то падающие. Жутковатые.

— Ветер в камышах, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Или птицы ночные. Перед боем нередко что-то мерещится. Вспомни, как на татар зимой ходили.

— Какие птицы? — Гаврила перекрестился. — Это покойники поют. Те, кто тут в земле лежит. Предупреждают.

— О чём?

— Что все помрём. Остяцкий шаман то же говорил.

Я не стал спорить. Какой смысл? Люди верят в то, во что верят. И голоса эти действительно звучали странно — ни на что не похоже. Может, ветер. Может, какой-то акустический эффект от воды и берегов. А может, просто показалось. Нервы у всех натянуты.

На второй день заметили разведчиков.

Первый раз — утром, когда проходили мимо высокого обрыва, поросшего соснами. Я смотрел в подзорную трубу.

На обрыве стоял человек. Один. Смотрел на нас через заросли. Потом исчез в лесу.

— Видел? — спросил Ермак, подходя ко мне. В руках у него была другая подзорная труба.

— Видел.

— Бухарец?

— Скорее всего.

Ермак нахмурился, огладил бороду.

— Значит, знают уже.

— Знают. Но мы и не надеялись подойти незамеченными.

За день мы видели разведчиков ещё трижды. Они появлялись на берегу, смотрели, исчезали. Иногда парами, иногда по одному. В подзорные трубы я различал их отчётливо.

Закаты продолжали пугать. Каждый вечер небо над горизонтом заливалось красным, словно там, впереди, уже шёл бой. Остяки мрачнели. Их шаман совсем перестал есть — сидел на корме своего струга, смотрел в воду и бормотал. Остяк Сенгеп рассказал, что он говорит с духами реки, просит их не забирать души охотников.

— И что духи? — спросил я.

— Молчат, — ответил Сенгеп. — Плохой знак, когда духи молчат.

Казаки тоже приуныли. Ночные голоса продолжали звучать — каждую ночь, с разных сторон. Теперь их слышали все. Кто-то говорил, что это души погибших татар, которых мы побили. Кто-то — что это духи здешних мест, недовольные пришельцами. Кто-то