'Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
И тут шведский караул, наконец, опомнился. Из ближайшей траншеи, освещая путь факелами, на выручку своему командиру с яростным ревом бросился дежурный взвод гренадеров.
— Бах! Бах! Бах!
Ночную тьму разорвали ослепительные вспышки. Это русские диверсанты привели в действие ручные гранаты. Густое облако едкого белого дыма, начиненное рваными кусками чугуна, ударило прямо в лицо бегущим шведам. Первые ряды спасателей рухнули, заливая землю кровью.
Оставшиеся в живых шведы с примкнутыми штыками ворвались в дым. Завязалась страшная, безмолвная рукопашная схватка. Русские «ползуны», прикрывая отход той группы, что тащила бесчувственного Горна, работали страшно и деловито. Они не стреляли, чтобы не привлекать лишнего внимания артиллерии, они резали. Умело, профессионально, со знанием дела, словно бы опытные работник на скотобойне.
В свете упавших факелов мелькали короткие тяжелые тесаки и кинжалы. Шведский сержант попытался прорваться сквозь заслон, но рослый русский диверсант играючи отбил его штык предплечьем, закованным в скрытый наруч, и всадил нож шведу под подбородок. Группа прикрытия держала узкий проход среди воронок с фанатичным упрямством, связывая боем превосходящие силы противника и перемалывая их в кровавой мясорубке.
А спустя мгновение с русских позиций, из-за невидимой линии фронта, дружно ударили винтовальники. Свинцовый град заградительного огня прошелся прямо поверх голов отходящих диверсантов, прижимая к земле те шведские отряды, которые еще были способны оказать хоть какое-то сопротивление, но катастрофически не успевали прийти на помощь.
Голова шведского фельдмаршала безвольно моталась из стороны в сторону. Его ноги в дорогих ботфортах волочились по сырой земле, периодически болезненно спотыкаясь о камни и кочки. Ледяная вода из лужи, плеснувшая в лицо, заставила Горна прийти в себя. Голова раскалывалась так, словно в нее забили железнодорожный костыль, перед глазами плясали красные круги, но этот первобытный шок не мешал фельдмаршалу логически мыслить. Пазл в его голове сложился мгновенно. Ночная вылазка, странный приказ, истерика Ашеберга.
— Командующий… он меня сдал, — хрипло, выплевывая грязь, прошептал Горн, осознав всю глубину предательства.
Один из тащивших его диверсантов, услышав бормотание пленника, коротко размахнулся и вновь нанес профессиональный, выверенный удар рукоятью тесака по затылку.
Горн мгновенно отключился, провалившись в спасительную темноту. Чтобы спустя некоторое время вновь прийти в себя — уже сидящим на жестком стуле, со связанными за спиной руками, под тяжелым, надменно улыбающимся взглядом русского главнокомандующего Ромодановского.
* * *
Москва.
1 июня 1685 года.
Время невероятно ускорялось. Старые бояре и приказные дьяки в голос жаловались на то, что в такой вечной суете и беготне просто невозможно жить. Раньше-то жили по принципу: обещанного три года ждут, сейчас установлено даже время ответа по требованиям. И пусть это время до месяца, но после, если ответ ведомством не дан, неминуемое, причем прописанное Уставом о службе государевой, следует наказание. Рублем прежде всего.
А еще я своим примером доказывал обратное: жить можно, даже когда темп становится еще более бешеным. Я ведь живу, еще и жене внимание уделяю. Правда в седле провожу очень много времени, или в переездах в карете, но это вторично.
Возложенные на меня обязанности я старался выполнять по совести, да так, чтобы ни у одной собаки во дворце язык не повернулся сказать, что я зря штаны протираю. Напротив, консерваторы то и дело пытались бить челом государю, чтобы тот меня урезонил. А то я, видите ли, боярину Шеину за неделю два раза плешь проедал, и каждый раз требовал ускорить литье.
Ну а как иначе? Если пушки-единороги, чертежи которых я восстановил по памяти, производятся только на Пушкарском дворе, да еще в мизерном количестве на новых уральских мануфактурах, то я, естественно, тряс душу из обоих ведомств. До Антуфьева на Урал не доберусь пока, а вот Пушкарский приказ тут, рядом.
— Нет у меня бронзы! И чугуна мало! — багровея, кричал мне Шеин, разводя руками, когда я в очередной раз наведался к нему.
— Будут, — холодно обещал я.
И не позже чем через неделю на Пушкарский двор свозили целые горы старого, ни на что не годного лома и устаревших пушек — прежде всего бронзовых, которые следовало немедленно пустить в переплавку. Ну и металл по Москве сейчас не так и сложно найти. Много металлургических-оружейных предприятий. С Урала первые поставки пришлись. Нужно было только пятую точку поднять. Ну или хотя бы напрячь подчиненных.
— Не хватает мне мастеровых людей! — находил Шеин следующую отговорку, лишь бы ничего не менять в привычном, сонном укладе.
С людьми было объективно сложнее, чем с металлом. Но я нашел. Да, из пяти приведенных мною мастеров трое оказались иноземцами, нанятыми за баснословные деньги в Немецкой слободе, но ведь нашел же! И деньги тут играли уже вторичную роль.
Нет, конечно, не вторичную все же. Но где он тратить эти средства будет? Частью на приобретение всего того, что продает Русская торгово-промышленная компания. Мебель, предметы быта, хозяйственный инструмент… Все мы…
И так выходило во всем. Доставал не только Шеина, многих. Уж если мне доверили формирование отдельного Южного корпуса, а потом и всей Южной армии, то к этому делу я подошел настолько въедливо, скрупулезно и ответственно, что взвыли многие интенданты. Хорошо, что я дорос до таких высот, что теперь даже самые родовитые князья не могли послать меня к черту при встрече. Князь Егор Иванович Стрельчин нынче — величина.
— Корпус будет готов выдвигаться через неделю, — отчеканил я, рапортуя на последнем заседании Боярской думы. — Готовится авангард, который с полевыми кухнями и инженерными частями. Он призван подготавливать лагеря и бивуаки двигающейся армии, оставлять магазины.
Мы находились в Грановитой палате, перед лицом самого государя. И это было не последнее по очереди заседание Боярской Думы. Старая Дума неумолимо уходила в прошлое. На предыдущем заседании, не без моей подачи, было принято историческое решение о создании Сената и Державного Императорского совета.
Боярское болото, конечно, в какой-то мере осталось болотом: все те бояре-молчуны, за влияние над которыми годами шла грызня, осели в Сенате. А вот сильные мира сего стали не только сенаторами, но и вошли в узкий круг Императорского совета. Причем, если рядовые сенаторы отныне не обязаны были ходить в Грановитую палату как на службу, ежедневно. То члены Совета свои новые, конкретные должности и министерские портфели должны были получить со дня на
